Mooning around

Каждый год на протяжении двухсот лет в этот день повторяется одно и то же. Бакуго находит у себя маленький букетик цветов. Полностью черных. С дымом, поднимающимся от лепестков, стоит их неосторожно коснуться. С едким трупным запахом, быстро заполняющим собой все пространство. Как будто демон мог сорвать другие. — Тодороки, ты заебал! — орет Бакуго куда-то вниз, в пустоту. Под ногами невесомые облака — на ощупь гораздо мягче, чем можно представить. В просветах небесного снега что-то синее, темное — земля. И все равно Катсуки орет так, как ангелам не подобает. Белые крылья хлопают, словно Бакуго собирается подняться еще выше, над космосом и всем живым. — Прекрати оставлять здесь везде свои гребаные веники, урод! Он даже думает швырнуть стремный подарок вниз, но за это его точно прибьют. От цветов Ада все на втором этаже умирает, оставляя после себя только вечный запах смрада. У Тодороки ужасное представление о подарках, честно говоря. Рядом с Бакуго вверх поднимается столб алого пламени. Его языки пытаются коснуться бескрайней пустоты над головой, поднимаются все выше и выше, но все это бесполезно. Как и эта жизнь, будь ты хоть тысячу раз бессмертным мудаком. Тодороки выходит из огня, как всегда, при полном параде: белая рубашка, черные брюки, атласный пиджак и вся прочая человеческая поебень. Бизнесвумен хуева. У Бакуго тысячелетиями один и тот же наряд — какая-то белая тряпка вокруг тела. И этот дурацкий лавровый венок. — Но ведь сегодня твой день рождения, — безмятежным тоном. Бакуго скрипит зубами. День рождения — это хуйня, придуманная для смертных. Дурацкая традиция празднования того, что ты не сдох за целый год. А еще — что сколько-то там лет тебя воспроизвели на свет против твоей воли, кричащего и всего в крови, слизи. Бакуго этого не понимает. Бакуго — ангел, появившийся тысячи лет назад, у него нет ни матери, ни отца, не было детства. Зато с первой секунды существования есть работа, обязанности и навязанная ответственность. Зато с черт знает какой секунды он видел, как создавался мир, как люди строили и разрушали, росли и падали, любили и убивали. Быть бессмертным существом на самом деле дерьмово. Быть бессмертным существом, которое не может позволить себе забыться в мирских удовольствиях, вдвойне дерьмово. И даже нельзя свалить, как это постоянно делает Тодороки, путешествующий по всем трем мирам, включая «райские гущи». Где чертова справедливость?! Бакуго появился в мире задолго до появления людей. Бакуго знает Тодороки всего лишь двести лет — ничтожно мало по сравнению со всей жизнью, что протекала без него. И каждый год со дня их знакомства в каком-то притоне в борьбе за жизнь убогого опиумного наркомана (который никому на самом деле не сдался) Бакуго получает чертов черный букет в один и тот же день по людскому календарю, который был наречен его «днем рождения». Нет ни у кого из них, блять, никакого рождения, и жизни нет, и высшего смысла тоже, и вообще нихуя нет и никогда не будет, но Тодороки считает иначе. Тодороки даже в кругах демонов считается ненормальным, что говорить про всех остальных. Про ангелов. Про Бакуго конкретно. И все равно он прижимает букет к груди, наблюдая, как чернеет кожа и идеально белая ткань. Бакуго тоже считают ненормальным — не зря. Тодороки наблюдает за ним непроницаемым взглядом, но на дне его что-то плещется. Что-то, что Катсуки не в силах прочитать, ведь никогда не был силен в людских эмоциях и чувствах. Тодороки слишком сильно походит на смертного со всеми их проблемами, трагедиями, костюмами и прочим дерьмом. Бакуго наблюдает за людьми с момента их существования, за их войнами, раздорами, разрушениями, созиданием и попытками построить свое счастье. Бакуго невольно думает: «Какой интересный пиздец», а потом говорит Дерьмоволосому, что человечество все проебало, все они жалкие и тупые. Только человечеству было что проебывать. Человеком быть дерьмово, ангелом — еще хуже, быть — это вообще дерьмово, и Бакуго мечтает все-таки когда-нибудь содрать с себя «белый наряд невинности» и уйти, сверкая всем тем, чем не полагается. Быть падшим на самом деле не так уж плохо, если задуматься. Поэтому Бакуго кричит, говорит, какой же Тодороки козел, как же его заебали эти дурацкие веники, и никогда не гонит, и каждый раз прижимает букет из Ада к груди — туда, где у людей по идее бьется сердце, а у него лишь пустота. Ровно через год в этот же самый день Тодороки снова появляется из столба пламени, но никаких цветов Бакуго не получил до этого. Он смотрит на Шото, не скрывая своего раздражения и не выдавая то, что вызвано оно затянувшимся ожиданием. Тодороки смотрит, и снова у него что-то такое во взгляде. Нежное. — Бакуго, — его голос звучит обыденно, ничего нового, — давай сбежим. Тодороки улыбается, и Бакуго не знает, как ему реагировать. На все это. Тодороки смотрит на него выжидающе — на полном серьезе ведь говорит, гад. Бакуго не знает, что случается с теми, кто пытается уйти от всего навешанного дерьма, хотя случаи такие были. Счастливы ли теперь они, падшие? Или их все-таки нашли, покарали? Бакуго поправляет свою дрянную тряпку, хмурится и, не раздумывая больше ни секунды, дает свой ответ: — Ты отступаешь от дурацких привычек, Двурожий, — фыркает, склонив голову чуть набок. — Где полагающийся мне гребаный веник? Свой «гребаный веник» Бакуго все-таки получает, пусть и со значительным опозданием. Тодороки притаскивает это недоразумение в их маленькую недоквартиру, за что незамедлительно получает в лицо. Бакуго осматривает голубые цветы ирисов, от которых не исходит дым и пахнет только весной, и прижимает к красной ткани футболки, которая не чернеет. Прижимает к груди, где у него бьется живое сердце. ...и констатирует очевидный факт: подарки у Тодороки все еще полное дерьмо.