Mooning around

Просто для справки: Бакуго не виноват. А кто же тогда? Определенно его тупые друзья. Какого черта они вчера вообще приперлись? Ясное дело, что набухаться, но какой повод был? Да похуй уже, главное — окно разбили, суки. Вдребезги. По всей квартире свободно гуляет холодный промозглый ветер, но даже не он поднял Бакуго, а сраный голубь, почти заклевавший спящего на диване парня. Сраный во всех смыслах — перед тем, как улететь, успел насрать в гостиной на пол! Уже позже Катсуки сильнее кутается в видавший разгульную молодость его деда выцветший растянутый свитер, матерится сквозь зубы, прикидывает в голове ущерб и представляет, как через эту громоздкую дыру выкидывает всех своих уебанских друзей. Удобно — даже не надо открывать окно. То, что осколки почему-то валяются внутри, усеяв его ковер стеклянными лепестками, как сад, блять, розами, словно кто-то бил изнутри, Бакуго не волнует. Похмелье не дает собраться с мыслями, а головная боль лишь толкает на кухню найти что-то для ее облегчения, а потом звонить Киришиме, орать в трубку и требовать возмещение ущерба, с каждого идиота по полной стоимости. Просто для справки: Бакуго не виноват в том, что ему варварски разъебали окно. Не виноват и в пиздеце, который обнаруживает на кухне. А кто же виноват? Вероятно, это уебское чучело получеловека-полукозла. Реально — рога какого-то парнокопытного, тело человека, а вдобавок еще и пидорский-готский наряд с крылышками летучей мыши. Что там с лицом и какой твари оно принадлежит, непонятно — уебище уткнулось рожей в пол. Рядом мелкие стеклышки и какая-то черная жижа, в которую Катсуки чуть не вляпался. Шестеренки в заебавшейся голове крутятся и к чему-то приходят — видимо, невиданное природой ранее уебище и разбило ему окно, доползло до кухни и издохло. Один-единственный вопрос: кто теперь будет это убирать? Вспомнив, что летающих козлов вроде как еще не было найдено в мире, Бакуго решает для начала осмотреть рога и крылья получше. Трогает, тянет, осматривает, ищет нитки или ободок — ничего подобного, все кажется полностью настоящим. Невиданное уебище заходится кашлем, когда Катсуки перебирает его волосы — они двухцветные, красные и белые, это тоже мало похоже на что-то нормальное, — поднимает свою рожу всю в черной дряни. Вполне человеческую. Смотрит удивленно разномастными глазами без капли понимания. Взмахивает гигантскими крыльями, чуть не уронив всю посуду, и Бакуго отстраняется. Смотрит в ответ. — Слушай, я не знаю, что ты за херня, недодемон или летающий козел, но теперь ты должен мне за разбитое окно и ремонт на кухне. У недоразумения глаза расширяются от удивления, но он быстро приходит в норму. Трет лицо рукавом древнего костюма, только размазывая непонятную дрянь, и... посмеивается над ним? — Живу больше тысячи лет, — уебище снова кашляет, опускает голову и качает ей — черная жижа струйкой течет у него изо рта, Бакуго морщится от омерзения, — и впервые сталкиваюсь с таким обращением от смертного. Этой дряни все больше и больше. Летающего козла начинает трясти. Катсуки задается вопросом, можно ли ее отмыть с пола, пока помогает подняться уродцу, командуя: — Блять, живо в ванную! Пока он тащит его, перевесив руку через плечо, за ними тянется полосой черная херня. И ковру теперь точно пизда. Ну охуеть теперь, блеск. Уебище больше ничего не говорит и никак не сопротивляется, только поджимает крылья к спине, ничего ими не разгромив хотя бы в ванной. Даже не возражает, когда Бакуго снимает его пидорский костюм и бросает на пол. Мантию и подобие рубашки пришлось в ярости разорвать — ну не лезут эти гребаные крылья через маленькое отведенное для них отверстие, а этот не хочет ни помочь, ни сказать, как эта хрень снимается! Когда с одеждой покончено, обнаруживается целых два сюрприза. Во-первых, эти черные полосы по всей коже, похожие на вены, которых становится все больше и больше буквально с каждой секундой. Во-вторых, оказывается, что у этих пидорокозлов еще не ввели такое понятие, как «нижнее белье». Знатно проматерившись сквозь зубы, Бакуго все-таки засовывает совсем ослабевшее тело в ванную. Сверху льется теплая вода из душа. «Тело» все еще никак не реагирует, только снова опускает голову. — Даже не думай наблевать мне на пол — зарою, — отдает Катсуки последнюю команду, выйдя и прикрыв за собой дверь, оставив маленький просвет — мало ли, вдруг рогатый решит там подохнуть. Не то чтобы это вдруг оказалось проблемой Бакуго. В конце концов, труп непонятной херни всегда можно отнести на помойку. Или отдать на опыты. Второе даже лучше — так ему хоть дадут денег. На которые он сделает новое окно. Которое проблемная хуйня и разбила. С одной проблемой хотя бы оказалось покончено — больше никакой черной дряни на полу. Остается решить, что делать с той, что уже есть. И с окном, конечно, вот это первостепенная задача. Надо хоть картонкой какой-то закрыть, чтобы никаких больше сраных голубей здесь не летало, не говоря о другой мерзкой живности. Херня все-таки не издохла окончательно: выходит из ванной, когда Бакуго борется с огромным пятном на кухне, а с остальным уже покончено. Оказывается, с демонической рвотой (или кто он там) отлично борется самое простое средство для мытья полов с запахом лаванды и какой-то сладкой мути. У разрушителя окон нет ни рогов, ни крыльев, ни остальной хуйни в этом роде — всего лишь красивый обычный парень, пусть волосы и глаза все еще двухцветные. Бакуго смотрит на открывшийся шрам на полморды, который почему-то общей картины не портит, мягкую улыбку... и очень, очень низко обвязанное вокруг бедер полотенце, к которому вниз все стекает вода. Кап-кап. Катсуки готов поверить, что сошел с ума, но смесь из жижи и моющего средства, в которую он еще и умудрился встать, явно подсказывала, что нет, все реально. Хотя и не только во внезапно исчезнувших атрибутах козла-мыши летучей дело. Гребаные педики в его гребаном доме. — Ты мне должен за разбитое окно. И еще счет за воду оплатишь, ясно? — Бакуго бросает красноречивый взгляд, хмурясь. Он не понимает, как эта хрень может расхаживать по квартире в одном полотенце, практически мокрая. Картонка — хуевое прикрытие от промозглого ветра. Сам Катсуки ходит в двух свитерах, один поверх другого. А хрень тем временем склоняет голову набок, хочет что-то ответить — белки его глаз в этот момент становятся черными, дешевая крипота, — но Бакуго, у которого мозги уже встали на место, орет: — Иди и оденься, гребаный нудист! Я не собираюсь смотреть порно с участием летающего козла! — Тодороки Шото, — все-таки представился, когда глаза стали нормального цвета (исключая их двухцветность), как будто здесь кого-то ебет его имя. — У меня нет другой одежды, а та испорчена. — И ты, демоническая хуйня, не можешь наколдовать себе новую? Тодороки мягко улыбается, оставив вопрос без ответа. Бакуго все еще зол, как бешеная собака. — Блять, ладно, дам тебе шмотки, — и с этими словами Катсуки, бросив швабру, пошел в спальню. Естественно, ничем ни с кем делиться он не хотел, но это меньшее из двух зол. Хотя есть еще один вариант — выкинуть из окна, как хотел поступить со своими друзьями. Только фарш на дороге привлечет внимание, и от копов тогда будет не отделаться точно. Еще и посадить могут. Пять стремных трупиков на дороге. — Теперь я имею полное право знать, — с безукоризненной уверенностью в своей правоте заявляет Бакуго после того, как Тодороки оделся, — что за херня тут происходит. Даже не вздумай прикинуться фриком! И, да, в черных спортивных штанах и голубой футболке на размер больше это нечто становится похожей на человека. Нормального человека, на которого не хочется все время пялиться. Надо потом взять не только за окно, но и за химчистку. А заодно вытрясти у летающей хуйни за моральную компенсацию — не каждый день Бакуго сталкивается с истекающим чернухой демоном, у него психологическая травма и бла-бла-бла в таком духе. — Все очень просто, — Тодороки щурит глаза — Бакуго морщится в ответ. Белки глаз уродца (нет на самом деле, но Катсуки не признает обратное) снова становятся черными. — Я демон, исполняющий желания за души... — Очень, блять, интересно. Перейди к той части, в которой ты расхуярил мне окно, — резко перебивает Бакуго, хмурясь. И все эти готические атрибуты на него нихуя не действуют. Нормальный человек уже давно бы обосрался. Считает ли Бакуго себя нормальным человеком? Ответ очевиден: конечно же нет. — Ты все-таки странный, человек, — констатирует Тодороки очевидную истину. Его глаза — снова обычные глаза, а Бакуго уже начал подзаебывать этот фокус. — Я заключал сделку неподалеку отсюда, когда ворвался священник. — Священник? — Не просто священник. Охотник на демонов. Отец Энджи давно видит во снах мою гибель, — последнее у Тодороки вырывается с шипением, и он не может сдержать ненависть и презрение, сквозящие в голосе и на лице. Видимо, среди демонов этот Энджи то еще местное мудло. Или у Тодороки одного такая неприязнь именно к нему. — На этот раз ему удалось сильно меня ранить, но я спасся. — Ага, бегством, — дополняет Бакуго веселую историю, которая не разъяснила, почему демон-беглец предпочел спасать свою шкуру влетев в чужое окно, а не провалившись в пучины Ада. Да хоть в Хиросиму! Кто его знает, откуда берутся летающие козлы на самом деле. Может, вообще из Чернобыля — звучит убедительно. — Другого выхода не было. Я собирался убить его раз и навсегда, но он где-то раздобыл древний артефакт из гробницы... Неважно, — Тодороки сильнее хмурится. — В следующую нашу встречу я покончу с ним раз и навсегда. Но мне нужно время восстановиться. — Охуенная сказка, — подводит итог Бакуго, резко заканчивая со всеми этими священниками, чернухой блюющими демонами, древним мусором-артефактом и прочим. Кажется, он уже видел это в каком-то паршивом кино. Что-то с католиками. Неважно. — Тогда дай мне денег и съебывай в Ад. Тодороки смотрит непонимающе. Как полный кретин, короче. Правда, именно кретином он и является. Кретин выдает следующее: — Я не могу ни вернуться, ни дать тебе того, что ты хочешь, смертный, — и получает по башке шваброй. — Что значит «не могу»?! Не демон, а бесполезное хуйло! — и еще раз, и еще, и еще. Тодороки даже не сопротивляется, не пытается дать сдачи, и Бакуго начинает сомневаться, что перед ним суперсильное-бессмертное-существо и так далее и тому подобное. Больше похоже на то, что Катсуки бухой валяется где-то в канаве и видит красочные сны, выглядящие как полный бред, и всего этого на самом деле нет. В конце концов, он перестает заниматься избиением котят-инвалидов (а именно так все и выглядит, особенно когда Тодороки, сука, делает растерянное лицо и трет макушку). Слепая ярость уступает мыслям: и что теперь дальше? Снова все крутится вокруг чертового окна, но, блять, это выражение лица не дает осуществить план. Как можно выкинуть из окна того, кто так на тебя смотрит так, будто от тебя зависит его жизнь?! Бакуго фыркает, складывает руки на груди, смотрит куда-то в сторону и злится сам на себя, потому что: — Ладно, если тебе некуда деться, чертов козел, можешь остаться здесь. Но только чтобы потом ты все-таки применил свою магию-хуягию и материализовал деньги за окно, хоть из жопы их у себя доставай! И чтоб больше никакой хуйни с блевотиной, черными глазами и «продай душу»! Спать будешь на диване, в мою комнату заходить нельзя, и я очень надеюсь, что в твоей гребаной адской кухне тебя научили жарить омлет. И уходит до того, как Тодороки успевает вставить свое слово: согласиться или отказаться. Громко хлопает дверь спальни, в которую Бакуго запретил Тодороки входить, — ага, супер, где гарантии, что именно это он не сделает? Катсуки прислоняется спиной к стене, скрипит зубами, думая о том, какой же идиот свалился ему на голову, и падает на кровать. Даже если он сейчас уснет — а именно это он и собирается сделать, — все не сделанные дела и прочую херню можно списать на похмелье. К тому же, может быть, он проснется, а всего вот этого нет и никогда не было... Только вот мысли крутятся вокруг одного и того же, и никак не удается хотя бы приглушить этот чертов голос: «Ты все-таки странный, человек». Гребаные педики в его гребаном доме. (Самое ужасное, что Тодороки, продолжая сидеть на кухне и не собираясь никуда исчезать, думает почти о том же).