Лабиринт Смерти

История, в достоверность которой несложно поверить из-за устройства мира нашего, произошла в одном из самых уединенных и загадочных мест на свете. Живописный уголок, где бархатные холмы отчаянно тянутся к свинцовому небу, обнимая его взлетающей ввысь стаей ворон, подобных черным глазницам мертвеца. Очаровательный край, где обрывы плавно переходят в острые серые скалы. Море шумит, кипит и бросается на угловатые каменные глыбы изумрудными волнами, чья белоснежная кровь разлетается в стороны, оставляя темные пятна на серебристом песке. Там время стихает, всматриваясь вдаль, на линию горизонта. Пушистый лес простирается на сотни миль и тоже мечтает коснуться морской глади. Небо вскрикивает, рычит и рыдает. Оно оплакивает участь зеленого массива, навеки разлученного с темно-синей бездной, покрытой седым туманом. Дождь. Он становится свидетелем этой сцены. Его холодные капли касаются гладких листьев, скатываются и стремительно падают вниз, врезаясь в поверхность вечно теплого моря. 1931 год. Майские слезы сливались воедино, образуя тонкую седую пелену, будто желающую скрыть что-то от человеческих глаз. Свирепые раскаты грома заглушали крики птиц, вьющих гнезда. Его рев, казалось, разносился на сотни миль, цепляя эхом побережье, лес, городок и старый перрон. Серый огонь пасмурного дня прожигал пассажиров через стекла прибывающего поезда, вселял в сердца нежную тоску и дарящий блаженство покой. Каждый вагон был опален злобой, слабостью и обреченностью, вырывавшимися вместе с пустыми вздохами. Алчность и бедность сплелись и окутали поезд. Скверное шушуканье, недовольные наглые возгласы пропитывали воздух, оскверняли его. В вагонах сидели отнюдь не люди. Нет. Их нельзя было назвать таковыми. Серые пиджаки и простенькие платья, отравленные изнутри дурным запахом дешевого табака. В одном из совершенно одинаковых купе, среди этих обезличенных кукол скромненько сидел молодой вполне неприметный доктор лет двадцати пяти. В руках он вертел старые карманные часы, то и дело, поглядывая, который час. Темные, коротко остриженные волосы были причесаны по многолетней привычке на правую сторону. Иногда, забывая на пару мгновений о часах, молодой человек поправлял их, затем подтягивал темно-синий галстук и вновь возвращался к старому механизму. Светло-зеленые, рано потухшие глаза скользили по длинной потертой серебряной цепочке. Стоило доктору только вспомнить, от кого достались ему эти часы, как еще не утратившие розовый оттенок губы плотно сжимались, а к горлу подкатывал сухой ком. Это была пытка. Каждый день, каждая секунда из детства были каплей яда в его голове. Вскоре поезд резко остановился, и молодой человек выглянул в окно, пустым взглядом осматривая перрон. Столько лет прошло, а все осталось прежним! Взяв лишь два небольших чемоданчика, он вышел из поезда, ожидая, что его кто-нибудь встретит. Минуту ждал, две, три – никого. Доктор отошел подальше от платформы, сел на лавочку, закинув ногу на ногу. Из вагона выходили люди разного возраста: молодые и старые. Мужчины и женщины. Только вот на всех наложила отпечаток эпоха. Покорные, как маленькие дети, моде все они были одинаково невзрачно одеты, без вкуса, без чувства самоуважения. В лицах их ярче всех звезд сверкал оскал высокомерия. Не люди. Просто марионетки в руках времени, пустые ненужные игрушки, возомнившие себя кукловодами. Неизлечимо больные! Именно таких следовало отправлять в сумасшедшие дома, подальше от тех, кого они яростно стараются уподобить себе. Они уничтожали все человеческое в людях, совсем непохожих на них. Чтобы воплотить эту коварную задумку, бесчувственные монстры тянулись к власти всеми доступными им методами. Безумие для них – слово слишком изящное, поэтому сложно охарактеризовать одним точным термином их диагноз. Если уважаемый читатель позволит мне подобрать наиболее подходящее для них слово, то, скорее всего, им окажется "глупость". Когда взрослый человек берет в руку яблоко, ребенок повторяет за ним, не осознавая, зачем ему оно. Он просто видит и делает то, что ему показывают. Это детская манера, свойственная и некоторым крайне сообразительным животным. Как же мерзко и, в определенной степени, забавно наблюдать подобное поведение со стороны взрослого человека, который в погоне за модой готов изменить себя до неузнаваемости, обвешав одеждами, что не подходят ему. Подражание – результат необдуманного решения, принятого третьим лицом. Вскоре эти люди начали расходиться, кто поодиночке, а кто со встречающими родственниками, мнимыми друзьями. Доктор остался почти один на промокшем от природной скорби перроне. Он краем глаз заметил молодую белокурую женщину в темно-зеленом платье со шляпкой похожего оттенка на голове. Незнакомка прошлась вдоль перрона, осматривая поезд, пустые скамейки и нашего героя. Она чему-то улыбнулась, остановив свой пустой взгляд на нем. Постояла так пару минут и отошла подальше. Прижалась спиной к высокой бежевой колонне и вздохнула. Время, словно мелодия из старой шкатулки, не могло остановиться, замереть, позволить вслушаться в барабанную дробь небесных капель, бьющихся с глухим звоном о холодное железо. Дождь постепенно заканчивался, оставляя после себя прорезающий легкие нежной прохладой запах мокрого асфальта. Шум отправляющегося поезда ударил в уши, вернул к реальности. Дамочки больше не было. Пара мгновений – послышались крики собравшихся на перроне зевак, их премерзкий шепот. Поезд остановился. Доктор поднялся с лавочки и сделал несколько неуверенных шагов в сторону толпы. Из-за угла вышел старый полицейский. Похоже, он его уже когда-то видел в этом городе. – Бросилась! Бросилась под поезд! – выкрикнул кто– то в толпе. Ветер, принесший с собой частицу соленого дыхания моря, свистом заглушил остальные фразы, мелькавшие в толпе. Серебро, усыпавшее парапет, крышу поезда и бетонный пол вспыхивало пламенем из сотен бриллиантов в тусклом свете вечерних фонарей, а затем постепенно гасло, стоило только кому-либо пройти мимо. Дыхание мая впивалось в лицо, скользило ниже, забираясь под тонкую ткань бежевой рубашки. Даже тепло темно-синего нового костюма не могло укрыть доктора от вредности весенней погоды. Люди постепенно расходились, позволяя унести тело подальше от их любопытных взглядов. Он не хотел этого видеть, не желал. Довольно. Лишь одна мысль о виде крови приводила его в состояние, крайне близкое к панике. Он же не хирург, следовательно, может позволить себе такой недуг. Так ему казалось. О, это ужасное слово! Оно рушит надежды, превращая их в бред сумасшедшего. Его достаточно произнести лишь пару раз, чтобы возненавидеть созвучие этих звуков. Казалось... казалось... А было ли так на самом деле? Хрупкая наивная вера человека в то, что он может что-то выбирать сам, отказываться от выполнения своих обязанностей, наверное, никогда не оставит нас. Пока на земле будет жить хоть один представитель рода людского, эта терзающая разум мысль не исчезнет. Доктор, крепко сжимая ручки чемоданов, забыл обо всем и направился подальше от этого места. Голова с самого утра кружилась, словно кто-то подкрался сзади и ударил по ней кувалдой. Впервые за долгие годы чувство слабости охватило тело. Не надо было приезжать в этот город. Возможно, стоило оставить его, забыть навсегда? Но уже поздно. Он купил билет, сел в поезд, потерял зря время на перроне, ожидая, что дядюшка все же соизволит встретить его, и теперь неуверенными шагами минует скверные улицы и опустевшую центральную площадь. В городе пусто и тихо, будто все жители вымерли. Чемоданы становились с каждой минутой тяжелее. Доктор ускорял шаг, глядел то назад, то по сторонам, ожидая увидеть хоть кого-нибудь. Густой мрачный туман въедался в крыши серых старых домов, окутывал деревья, фонари, скамейки. Призрачное дитя моря, всегда передающее на берег весточки грустных чаек с мертвыми угольными глазами. Их крики порою долетали до другого края города, который соприкасался с пушистым вечно зеленым лесом. Молодой человек помнил лишь одну дорогу, ведущую к месту, где прошло его детство, к дому, что располагался на высоком широком утесе, каковой снизу ласкали белоснежные морские волны. Это место было отдалено от города мили на две-три. Поэтому путь занял некоторое время, за которое тучи и туман так и не оставили округу. Вскоре показался высокий кованый забор из черной стали, блеск которой не стерли годы. Темный двухэтажный дом с широкой башней и с шестью фронтонами гордо возвышался над морем. Рядом расцветал небольшой зеленый луг с никому неизвестными цветами и травами. Совсем неподалеку над крутым обрывом рос старый клен, чьи широко раскинувшиеся ветви непрерывно шумели пышной листвой. Свинцовое небо начинало слезами ласкать черную крышу дома, накалывая их на острые шпили. Капли подкашивались и влетали в многочисленные окна, большая часть которых была обращена в сторону моря. Ничего не изменилось! Совсем. Быть может, это всего лишь легкий обман зрения доктора, не сумевшего за долгие годы забыть самое последнее, каковое у него только осталось, убежище. Молодой человек осторожно, с затаенным в глубине души трепетом толкнул ворота в разные стороны. Та поддались без лишнего напора. Ужасная привычка дяди оставлять все двери открытыми моментально возродилась в его памяти. Как же это раздражало! Странный человек: давно разменял пятый десяток, а все никак не научился запирать замки. Доктор уверенно шел по ровной каменной дорожке, ведущей прямо к резной дубовой двери, поглядывая по сторонам. Справа он заметил умело припаркованный совсем новенький черный автомобиль, а слева – широкую овальную беседку, обвитую густым виноградом. Это растение, как он вспомнил, продолжая заново изучать пространство вокруг себя, росло не только там, но и по всему периметру дядюшкиных владений. До сих пор ему не удалось забыть, как одна тощая рука этого человека уверенно держала крупную кисть винограда, а длинные пальцы второй – резко срывали одну за другой темно-фиолетовую ягоду. Огромная всепоглощающая волна воспоминаний захлестнула разум. Он, не отдавая себе отчет, поставил чемоданы на крыльцо и постучал в дверь. Ему крайне редко доводилось позволять себе подобную блажь – делать что-либо, не раздумывая, сразу же. Была в этом какая-то доля радости. Он постучал вновь. Дверь никто не открыл. Вновь стук, на этот раз более громкий и четкий. В порыве нетерпения молодой человек прислушался к звукам за дверью. Тишина. Не выдержав, он дернул за ручку незакрытой на ключ двери. Залитый завораживающим мраком просторный холл, на фоне темных стен которого выделялись бежевая софа, стол и стулья из светлого дерева. Широкая лестница с резными перилами вела на второй этаж. На столе сверкала, пропуская через себя едва попадающие в помещение из небольшого окна лучи света, хрустальная ваза с алыми розами. Он оставил чемоданы возле входа. Словно околдованный, подошел к цветам, нерешительно прикоснулся к нежным лепесткам оттенка артериальной крови. Молодой человек не обратил внимания на иные косые лучи, пробирающиеся в дом из окон в соседнем зале, кроме той тонкой линии, что ударялась в еще нераспустившийся бутон. Он задумался и вздрогнул, когда услышал бархатный голос, донесшийся с лестницы: – Здравствуй, Михаил! Доктор обернулся. На самой верней ступени стоял его дядя, Аркадий Иванович Виргилов. Высокий статный мужчина сорока шести лет. В тусклом свете племяннику удалось разглядеть его короткие темно-каштановые волосы, приглаженные назад, бледное благородное лицо: светло-серые глаза, длинный узкий нос с острым кончиком, резко очерченные, словно высеченные из камня, скулы и плоские сухие губы. Мужчина, еще не утративший врожденного очарования, свысока смотрел на него. Его белоснежные руки, укрытые тканью бордового приталенного пиджака, были скрещены на груди так, что лишь выглядывали тонкие пальцы с острыми ногтями. Гордо расправленные широкие плечи, прямая спина лишь отражали внутреннюю уверенность талантливого адвоката. Очевидно, сшитый по заказу костюм идеально сидел на нем. И все же, чем-то этот элегантный мужчина напоминал Михаилу Алексеевичу летучую мышь, повисшую на ветке. Поза, в которой он застыл, сильно походила на повадки рукокрылого животного. Доктор при всем желании не мог свести глаз с дяди, внимательно рассматривая каждую черточку его лица, мелкие морщинки, каковых, к его удивлению, оказалось ничтожно мало. Нетронутый безжалостным временем Виргилов почти не изменился за все те годы, что не виделся с Михаилом Алексеевичем. Даже седина несколькими тонкими нитями не вплелась в его виски. Он грациозно опустил левую руку на перила и, продолжая в упор смотреть на молодого человека, начал медленно спускаться по лестнице. Мужчина даже не опускал глаза, чтобы хоть на миг взглянуть на ступеньки, будто прекрасно знал, какое расстояние между ними. Уверенные мягкие шаги прорезали тишину, когда он подкрался к доктору. – Ах, Аркадий Иванович! Здравствуйте, здравствуйте! – опомнился Михаил Алексеевич, быстро убирая руки от цветов. – Я... тут... Его перебил властный жест. В следующую секунду дядя поднес к губам палец и прошипел, приказывая замолчать. Сильные руки вцепились в плечи молодого человека, а затем Виргилов прижал его к себе, обнимая, как маленького ребенка. Пленительный аромат шоколада, которым всегда пахли ладони мужчины, осторожно ударил в нос. Этот запах пробудил, пожалуй, одно из самых приятных воспоминаний из детства. В голове воскресли чудесные моменты, когда в зале за небольшим столиком Аркадий Иванович усаживал его подле себя, балуя плитками молочного шоколада. И, хотя такое повторялось довольно часто, так как дядя очень любил сладости, именно подобные воспоминания стали для доктора самыми дорогими. Он не мог забыть, как, будучи маленьким, утыкался носом в изящные ладони мужчины и засыпал, жадно вдыхая сладкий запах. Его отрезвил голос, склонившегося над его ухом мужчины: – Полно тебе! Стоишь в сторонке, будто совершенно чужой человек. Мишенька, как же я скучал! – Я тоже... – едва не задыхаясь от столь крепких объятий, произнес молодой человек. – Как вы поживаете? – Замечательно, милый мой! – он усмехнулся, почувствовав, как у доктора перехватило дыхание. – Превосходно! Что же мы стоим? Пройдем в зал! И прежде, чем Михаил Алексеевич успел что-либо сказать, кивнуть в знак согласия, Виргилов отстранился от него и за пару широких, но вполне грациозных шагов преодолел дистанцию от столика с вазой до двери. Его руки схватили чемоданы с необъяснимой кошачьей ловкостью, что всегда восхищала молодого человека. Он резко развернулся на каблуках черных лакированных туфель, блеск которых в ту же секунду отразился в огромном зеркале. Взгляд мужчины, как бы ни подавлялся, все равно тянулся в сторону отражения. Старая привычка разглядывать себя в зеркале никак не могла оставить Аркадия Ивановича. Об этом еще не забыл доктор, к счастью, не сумевший перенять сию манеру. «Пойдем же!» – Виргилов переставил чемоданы на нижнюю лестничную ступеньку, подошел к нему и, взяв под руку, потянул в зал. Светлое просторное помещение с камином, в котором лежали свежие дрова, еще источающие сухой аромат леса, навевало небывалое спокойствие, окутывало умиротворением с ног до головы. Мало, что изменилось за долгие годы. Этот факт наполнял сердце Михаила Алексеевича тем бесценным чувством уюта, какового ему порою не хватало. Все было на своих местах: темные кресла из кожи, журнальный столик, картины известных художников в рамах, выполненных из кости. Бежевые стены прекрасно сочетались с темно-коричневым диваном, расположенным близ широкого шкафа с различными коллекционными изданиями и редкими книгами, некоторые из которых были даже рукописными. Падкий на собирание красивых и уникальных вещей адвокат часто посещал аукционы. Не мог он вернуться домой, не приобретя какую-нибудь дорогую редкую вещицу. Преследовал ли он в такие моменты самую мелочную, но, несмотря на это, распространенную цель – впечатлить присутствующих на аукционе дамочек? Нет. Причина была иная. Подобные покупки доставляли ему необъяснимое удовольствие. Его пьянила мысль о том, что он – единственный обладатель какой-то замечательной вещи. Не жадность, скорее необузданное желание скрыть понравившуюся вещицу от людей, чтобы обеспечить ее сохранность. Эта мания коллекционирования продолжалась с конца первой мировой войны вплоть до осени 1929 года, когда Аркадий Иванович заполучил самое дорогое для него сокровище, по традиции спрятав его ото всех. – Ну же! – он опустился в кресло-качалку, закинув ногу на ногу. – Рассказывай, милый мой, мне все хочется знать! Как дорога? Не устал ли? Какие планы на ближайшее время? Я-то еще две недели назад, получив от тебя письмо, договорился с главврачом сумасшедшего дома: он тебя возьмет к себе на практику. – Спасибо большое, но... – Михаил Алексеевич сел в кресло рядом с мужчиной. – Что такое? – холодным, слегка надменным тоном спросил Виргилов. – Передумал работать в нашем городке? По правде говоря, перспектива мрачная, как не посмотри: местечко у нас, хоть и тихое, очень опасное. На каждом шагу одни лицемеры, аферисты и убийцы... но, думаю, ужиться с ними возможно. Тут до него донеслись тихий скрежет когтей, цепляющих мраморный пол. В зал вбежал, сверкая круглыми зелеными глазами, черный кот, а вслед за ним – крупная черная немецкая овчарка. Пушистый зверек мгновенно запрыгнул на колени адвоката, сжался в клубочек и уткнулся мордочкой в холодные его руки. Пес тут же остановился, обошел вокруг кресла и вернулся к тому же месту, где еще пару мгновений назад был готов прыгнуть следом за котом. – Вы собаку завели, дядя? – не смог скрыть удивление доктор. – Вы же их не любите... – Я бы и не завел это «милейшее» существо, если бы не один случай. – Аркадий Иванович осторожно приподнялся и, стараясь не побеспокоить кота, погладил пса по голове. – Сидеть, сидеть! – пес послушался, но не свел черных, подобных двум бусинкам, глаз с любимца хозяина. – Где-то в конце января нашел его на кладбище. Иду себе, иду, как вижу: забился под скамейку пес и скулит, так жалостливо, словно его палками били. Я подошел, поглядел – у него и в самом деле рана – лапа задняя обожженная. Ну, как тут не подобрать? Привел домой, выходил. Обычно эти двое уживались!.. – он взял кота на руки и, приподняв, посмотрел в его глазки. – Странный же вы, дядя: когда с фронта вернулись, котенка черного принесли в фуражке, а теперь – собаку с кладбища притащили. – Вздохнул Михаил Алексеевич. – А что вы на кладбище-то делали? – Неважно… Потом расскажу. – Виргилов переменился в лице. – Что ж… Я оставлю тебя: у меня важные дела. Можешь идти, располагаться в своей комнате. Второй этаж, прямо по коридору, третья дверь налево! Он подскочил и, аккуратно опустив на пол кота, что вальяжной походкой направился за ним, выскользнул из зала. Человек, умеющий контролировать себя, рано или поздно может вспыхнуть, подобно единственной искре, что отскакивая от истлевшего угля, возрождает мертвое пламя. Доктор не мог в это поверить: Аркадий Иванович не отрекся от своей жуткой привычки оставлять неприятные ему вопросы без ответа. Михаил Алексеевич огляделся, словно не верил, что это не воспоминание из детства, просочившееся в ночной кошмар. Совсем ничего не изменилось ни в зловещем доме, ни в его скрытном хозяине. Виргилов, сохраняя былую холодность, быстро поднимался по лестнице. Коварный ком воспоминаний вырывался из сплетения жил, рисуя уже знакомый адвокату пейзаж январского вечера. Темно-серое рыдающее стеклянными снежинками небо все больше затягивали тучи. Все вокруг было наполнено пробирающей до самых дальних уголков разума тишиной. Она вкрадывалась в голову и застревала там надолго, чтобы потом медленно свести свою жертву с ума. Белый холодный пух, грациозно кружась, как обычно в какой-нибудь заброшенной аллее кружатся в вальсе любовники, опускался на землю, заметал узкие дорожки кладбища. Уверенные кошачьи шаги разрывали царивший вокруг покой, будто хруст ломающихся костей старика, что, поскользнувшись, упал на твердый мокрый пол. Алое пальто сверкающим языком пламени мелькало среди темных ограждений, блеклых памятников и белоснежных тропинок. Легкий, несвойственный зиме ветер жалостливо подвывал, зарывался под узкое черное кашне и скользил вверх, царапая впалые щеки мужчины. Пропитанный осколками льда воздух обжигал нежные лепестки рубиновых роз. Он шел вглубь кладбища. Взгляд вскоре наткнулся на нужный ему черный памятник. Виргилов замер, не решаясь подойти к покрытой мягким снегом оградке. Он относительно давно здесь не был. Недели полторы, может быть, две. В аккуратной вазе, находившейся возле надгробной плиты, уже давно завяли старые розы. Черная тень коснулась их лепестков, а затем полностью иссушила бутоны. Мужчина не заметил, как ловкими, кошачьими движениями поменял цветы и упал на колени. Ноги подкашивались. Так было всегда: стоило ему приблизиться к памятнику, как слабость подкатывала к телу. Рыдания застревали в горле, слезы застывали на глазах. Каждые четыре дня уже девятнадцать лет, как он приходил на это место. Все повторялось. Ветер разносил холодные осколочки зимнего белого зеркала. В безумном танце хрусталя, падающего на алую ткань, почти ничего нельзя было различить. Ничего… Лишь могилу. Режущее плоть изнутри ощущение беспомощности давило на него. Уже ничего нельзя сделать. Больше никогда ее уста в поисках поцелуя не склонятся над его губами. Невыносимо! Желание кусать пальцы, вгрызаться в кожу, ощущая приторный железный привкус крови, резало мысли. Крепко сжатые кулаки. Ногти, впившиеся в мякоть. Сломался один на безымянном пальце правой руки. Больно. Невыносимо! Он не должен был хоронить ее. Ошибка! Жалкая насмешка судьбы. Так казалось Виргилову: она должна была рыдать у его надгробной плиты… Возвращаясь обратно, он в одно мгновение замер на месте. Услышал скуление где-то под лавкой. Протяжная собачья мольба доносилась до него с завыванием голодного ветра. Должен ли мужчина был идти на этот звук? Хотел ли? Аркадий Иванович, постукивая тростью, направился в сторону, откуда доносилось скуление. Под лавкой, заметенной снегом, забился тощий крупный пес. Его поджатые лапы, вздрагивающее тело, побледневший нос – все говорило о том, что пробыл он здесь не один день. Виргилов опустился возле собаки, пытаясь подозвать его, заставить вылезти. Пес только рычал. Чуть не укусил протянутую руку адвоката, решившего погладить его. – Ну… ну… Ты же не боишься меня? – Аркадий Иванович снял перчатку и коснулся ушей собаки, почесывая за ними. Так неспешно, заботливо. Черная мягкая шерсть приподнималась от аккуратных движений тощих пальцев. Пес проскулил так, словно его впервые ласкали, а не колотили. Он уткнулся носом в горячую ладонь, впитавшую запах новой печатной книги, каждой ее странички, и… шоколада! Сладкий сухой запах пьянил, местами в него вливались нотки молока. Виргилов никогда не пил его. Покупал только для кота, для этого маленького пушистого чертика. Взгляд мужчины пал на могилу. Хозяин умер год назад. Целый год минул, вдова, наверняка успела позабыть о супруге, дети перебрались в другой город, а пес все ждал. Он не мог оставить его. Надеялся на какое-то чудо. Верил. И, похоже, воспоминания и вера были единственным силами, заставляющими биться израненное собачье сердце. Аркадий Иванович в глубину медовых умных глаз, в которых, подобно сверканию янтаря, горела боль. Она разбилась на мелкие крупицы и затаилась даже в белом отблеске света, падающем на черные зрачки. – Он не вернется, поверь. – Шептал адвокат. – Не надо ждать… Пес фыркнул, когда снежинка коснулась его носа. Он не мог смириться с тем, что отныне был никому не нужен. Брошенный на кладбище, возле могилы хозяина. Куда ему идти? Отныне дом его ограда, постель – скамейка. Лишь его скорбный вой по ночам будил старого сторожа, постоянно бросавшего в пса камни, дабы заставить замолчать. – Пойдем со мной… – Мужчина вздохнул и, взяв овчарку за потрепанный ошейник, повел за собой. Пес слушался. – Тебе нельзя здесь оставаться. Пойдем! Когда он привел пса домой, оказалось, лапа была обожжена, словно кто-то травил животное с факелами. С рычанием пес позволял осматривать царапины и ожоги. – Ну-ка пойдем, я отмою тебя, а то вся шесть в пыли. Надо же где-то зимою пыль найти! Виргилов не прекращал гладить пса. Было что-то близкое в этой овчарке. Тяжелое, словно заикающееся, дыхание билось в слабом тельце голодного животного. Пляска мертвого, обреченного на гибель огня…