Лабиринт Смерти

      Грустная впитавшая дождь река. Тишина лилась с белого неба вместе с первыми золотыми лучами. И как-то легко становилось на душе. Даже пения соловья не было слышно. Ветер аккуратно играл с зелеными листьями, вновь наполнившимися хрупким дыханием жизни, ласкал их. Сквозь хрустальные цветы на невысоком холме виднелся воздвигнутый из бежевого камня храм. Он возвышался над широкими садами с редкими лечебными травами, чей пряный аромат сливался с влажным чистым воздухом.       Аккуратно постриженные кусты обступали выложенные из гладкого камня дорожки. Казалось, симметричные узоры точно повторяли яркие витражи.       Алыми цветами окруженный мостик за пять веков не стоптали ноги человека. Не превратили в прах его и упрямые колеса телег, дорогих экипажей и машин, звонкие подковы лошадей. Ничто не сотрет его! Каждое утро в течение несколько десятилетий на темный парапет садился осанистый ворон. Он всматривался в свое отражение в светло-голубой реке. Расхаживал из стороны в сторону, замирал на несколько минут, изучая высокую колокольню. Ворон ждал первый величественный звон. Затем вновь смотрел в свое зеркало. Глухое карканье разносилось по окрестностям, касалось пушистого леса, источавшего запах хвои и дубовой коры. Гулкое эхо касалось и соседней обители...       Ледяное сверкание солнца вкрадывались в окна психиатрической лечебницы, расположенной в низине, на расстоянии полумили от храма. Начинался новый день. Новые крики. Новые безумства. Белые стены были окружены высокими деревьями. На пороге возле резных высоких дверей застыл в ожидании главврач. Мужчина пятидесяти трех лет. Высокий полноватый он долгие годы не мог избавиться от привычки сутулиться. Старый белый халат висел на нем, служил явным напоминанием о том времени, когда он, поддаваясь соблазну, пользовался всем известной привычкой многих чиновников, дабы украсить домашний стол различными вкусностями. Ныне важность его помощи поблекла: сумасшедший дом был полон. Казалось, его обитатели являли основу населения забытого богом города, такого же безумного.       В туманной дали показался черный автомобиль Виргилова. Главврач встрепенулся. Его скуластое лицо озарилось тем самым оттенком восхищения, каковое испытывает человек, застрявший в лабиринте ожиданий. В лишенных всякой искры человечности глазах отразились темные облака, что бликами сверкали на лакированном капоте. Машина остановилась возле одной из окутанных тленом клумб. Главврач, подобно восторженному щенку, кинулся к вышедшему навстречу ему Аркадию Ивановичу. Каждое движение адвоката было сдержанным, каждый шаг был скован расчетливостью. Лишь крепко зажатый в ладони серебряный набалдашник ощущал внутреннюю тревогу мужчины. Темно-коричневая с медовыми оттенками трость постукивала по гладким камням дорожки. За его стройной высокой фигурой, облаченной в матово-черный костюм, словно тень, возник Михаил Алексеевич.       Взгляд молодого специалиста, будто по наваждению, пал на высокую башню психиатрической больницы. Возле овального окна он заметил очаровательную молоденькую девушку. Она, прислонившись к стене, внимательно изучала двор и прибывших гостей. Особо ее внимание притягивал Виргилов. Доктор смотрел на красавицу и не мог налюбоваться: бледненькое личико сверкало неясной нежностью, обрамляющие его длинные темные волосы были заплетены в пышную косу. Ее пухленькие алые губы едва цепляла тень улыбки. Аккуратные брови замерли в каком-то жалостливом положении. Лишь в глубине светлых фиалковых глаз сияла искра, которую невозможно было подделать. Радость. Что-то вселяло в нее это прекрасное чувство, каковому не место в обители безумцев. Она была слишком хорошенькой, чтобы находиться здесь. Очевидно, недавно, может быть, год или два назад, распрощавшись с тем периодом, когда юность становится жертвой мужской похоти, девушка не рассталась с детским любопытством.       – Право, Аркадий Иванович, я ждал вас еще вчера! – низкий, с хрипотцой голос главврача отвлек доктора. – Михаил? Очень рад познакомиться с вами. Меня зовут Энтони Бекер!       – Я тоже, мистер Бекер, рад знакомству...       Молодой человек с неохотой перевел сонный взгляд на него. Не стоило этого делать. Не стоило. Он пожал руку будущему начальнику, упуская из виду адвоката. Одно мгновение! Михаил Алексеевич посмотрел в сторону автомобиля – дяди там уже не было. Он всегда исчезал также незаметно, как и появлялся. Странная привычка. Слишком странная. Доктор вновь взглянул на башню. Красавица все стояла у окна, изучала его. Теперь ее уста накрывала снисходительная улыбка. Невинная насмешка над ним. Какой дерзкий, прекрасный вызов!       Заинтересованность в этой игре заметил Бекер. Сотни мурашек пронеслись по спине. Впервые легкий порыв воздуха показался ледяным душем. Шок. Нельзя было позволять молодому человеку видеть эту затворницу. Бледность накрыла его лицо.       – Позвольте показать вам больницу? – главврач схватил его за руку и потащил к дверям. – Вы сразу решили, что будите заниматься психиатрией? Или же вас потом что-то привлекло в этой отрасли?       – Сразу, сразу! – не в силах отвлечься от мыслей о той девушке доктор лишь повторял за собеседником.       – А... скажите, почему вы решили проходить практику именно в нашей больнице? Это было решением вашего отца или...       – Моего отца? – Михаил Алексеевич перебил Бекера, резко отстранившись от него.       Короткая пауза постепенно переросла в надменное молчание. Доктор окинул взглядом холл и два выходивших из него темных коридора, расположенные напротив друг друга. Правый казался длиннее, возможно, в нем и пациентов содержалось больше. Стоило Михаилу Алексеевичу только вглядеться в причудливые тени деревьев, растущих возле окон, как по всей больнице жутким воем затравленных волков разнеслись крики сумасшедших. Их голоса сливались в один ком звуков, где невозможно было уловить хотя бы одно слово. Крик. Протяжный, словно стон раненного солдата. Хриплый и глухой, будто шорох некогда модных пышных юбок молоденькой жены в момент, когда ночью супруг нетерпеливо расправляется с ее платьем. Странные, несвязанные между собой слова мгновенно сцеплялись и образовывали неясные то ли вопросительные, то ли восклицательные предложения. Все превращалось в запутанный клубок ниток, сотканный из голосов. Понятно было лишь одно: эти люди чего-то хотели. Молили. Надеялись…       – С вами все хорошо? – главврач щелкнул пальцами перед носом молодого человека. Было понятно: он привык перекрикивать сумасшедших. Кто еще был безумцем? – Я имею в виду Аркадия Ивановича.       – Он мне не отец! Аркадий Иванович – мой дядя.       – Ох, как неловко! Неловко... Запамятовал! – Бекер, растерянно озираясь по сторонам, не зная, как же выкрутиться из этой неприятной мелкой ситуации, жестом подозвал молодую медсестру. – Я оставлю вас: мне нужно уладить кое-какие дела. А о больнице вам расскажет миссис Вуд.       Главврач поспешил оставить Михаила Алексеевича. Эхо от его тяжелых, местами неуклюжих шагов разносилось по просторному холлу с серыми стенами. Он поднимался по широкой винтовой лестнице из белого камня. Даже под ноги не смотрел. Как часто люди позволяют себе сию роскошь: уверенность в том, что ни в коем случае не споткнутся и не сорвутся вниз, сломав шею. Наивные Икары! Да простит меня читатель, но нет ничего в мире забавнее того момента, когда эти высокомерные создания дожидаются своего «падения».       К Михаилу Алексеевичу подкралась молодая женщина лет двадцати трех. Держа в поразительно крепких для женщины руках миску с использованными шприцами, она замерла за его спиной. Лишь тихий вздох заставил молодого человека обернуться. Миссис Вуд показалась ему весьма привлекательной особой среднего роста. Ее волнистые светлые с легким миндальным оттенком волосы, как показалось доктору, были непростительно коротко обрезаны так, что прятали крохотные остренькие уши, но не смели коснуться скрытых под белой дешевой тканью плеч. Михаил Алексеевич восхищался ее улыбкой, тонкими коралловыми губками. Не лишенные забавной пухлости щеки уподобляли ее милой маленькой девочке. Веснушки. Бледные и едва заметные на розоватой коже, они покрывали тонкую переносицу. Он не замечал их на лицах здешних дам. На какое-то мгновение ему показалось, что миссис Вуд вздрогнула от его любопытного взгляда. Он, неловко дернувшись, увидел глаза этой женщины: зеленые, как сухая трава, которую за день испепелило солнце, и ныне ее кончики покрывала желтизна.       – Рад познакомиться, миссис Вуд... – медленно произнес доктор, как ребенок, когда по слогам читает незнакомое слово.       – Кэри! – с нескрываемым светлым порывом выпалила она. Решила исправиться. – Простите... я хотела сказать, что вы можете звать меня по имени, Михаил Алексеевич.       – Очень красивое имя у вас. – Он едва коснулся губами ее руки, которую Вуд быстро отняла. – Что ж... Тогда тоже можете обращаться ко мне по имени. И все-таки, откуда вам известно мое отчество?       – Я в отличие от нашего главврача читала ваши документы…       – Правда? – интерес со стороны привлекательной молоденькой дамы опалял его.       Она, хихикнув, быстро закивала. Такая улыбчивая, с невинной усмешкой во взгляде. Не была Кэри похожа на замужнюю даму. Не была. Лишь пыталась соблюдать привычки чопорных старых вдов, не терпящих, когда им целуют руки. Ужасная манера. На какое-то мгновение Михаил Алексеевич позволил себе заметить, как противоречивы были ее поступки: руку отняла, но зато смеялась и улыбалась ему. Чем-то Кэри напомнила ему тех сумасшедших пациентов, о которых упоминали в своих лекциях многие преподаватели из института. Она не умела сдерживать смех. Совсем не умела. За пару секунд в чистом звоне нежного голоса смешалось и восхищение, и тень азарта, и губительный шлейф истерики. Он догадывался: миссис Вуд давно не испытывала подобных эмоций. Теперь же они разрывали ее. Как же редко человек может поддаться подобным порывам! Как же прекрасны такие моменты, способные стереть грань между трезвостью ума и безумием!       Вскоре к миссис Вуд вернулся рассудок. Она, словно проснувшись от долгого мрачного сна, встрепенулась. Ее легкий, подобный нежному дыханию летнего моря, смех обратился скучной тишиной. Кэри быстрыми, резкими движениями поправила длинную темно-синюю юбку, будто пыль коснулась ее. Михаил Алексеевич улыбнулся, оценивая ее робкое смятение. Она казалась ему поразительно забавной в этот момент, слишком правильной для замужней дамы.       – Позвольте, я покажу вам больницу… – стесняясь своего поведения, тихо произнесла женщина.       – Я буду весьма благодарен вам за это.       Доктор взял ее вспотевшую от волнения ладонь, кожа которой потрескалась и слегка огрубела, очевидно, из-за обязанностей медсестры. Он чувствовал, как дернулись ее пальчики в слабой попытке отнять руку. На этот раз Михаил Алексеевич не позволил ей сделать это. Ее тревожный взгляд встретился с его добрыми глазами. Не было ничего преступного в этом человеке. Ей хотелось верить в это. Смирившись, миссис Вуд вздохнула и повела его в правый корпус.       – А почему у вас так мало врачей в больнице? – спросил доктор, не сводя глаз с молодой женщины.       – У нас их нет! Вы – единственный врач теперь, кроме мистера Бекера. – Медсестра пыталась найти палату, с которой можно было бы начать знакомство с больницей. – Все уволились, разъехались.       – Почему же?       – Увы, с каждым годом содержать больницу становится труднее. Денег в городе почти нет.       Высокие голые стены давили на него. Их бледный, самый омерзительный оттенок серого цвета местами смешивался с желтыми пятнами, с черными трещинами. Старый каменный пол высосал из коридора последние остатки тепла, подаренного теплым майским солнцем, пробирающимся через четыре открытых окна. Ветер, сеющий вокруг осколки своего ледяного дыхания, со свистом врывался в помещение, ударялся о стены. Протяжный вой посланника изумрудного леса, так желавшего коснуться своими невидимыми губами каждого человека, нарушал тишину, что царила в корпусе. Лишь шелест листьев не мог оставить пациентов данной больницы. Он помнил о них даже зимой. Стоило только открыть окно.       Не отсюда доносились крики несчастных. Это было слишком спокойное место. Содержали здесь совсем других людей. Наверное, самых несчастных на свете. Забытые. Одинокие. Обреченные на медленную смерть в тени безумия.       – Здесь находятся так называемые «спокойные пациенты». – Пояснила миссис Вуд. – Они, как правило, страдают или легкими умственными расстройствами, или симптомы их болезней проявляются в слабой степени. Другими словами, они не представляют серьезной опасности ни для нас, ни для других пациентов. Их мы выпускаем из палат два раза в неделю. У нас на заднем дворе расположен небольшой сад, где они гуляют на свежем воздухе.       – А что вы делаете, если кто-то из них начинает проявлять агрессию?       Михаил Алексеевич остановился возле палаты, из которой доносилось тихое пение маленькой девочки. Ее тонкий голосок, подобно звону весенней капели, касался стен и вылетал за их пределы. Были в нем тонкие нотки нежности, смешавшейся с охрипшей грустью и наивной верой в то, что все изменится. Доктор не мог разобрать ни одного слова. Скорее всего, девочка выдумывала текст песни, исполняя ее на каком-то лишь ей известном языке. Ему захотелось приоткрыть дверь палаты, чтобы посмотреть на таинственную певицу. Но не было ключа. Да и не время было изучать каждого пациента.       – Михаил? – медсестра коснулась его плеча. – Вы спрашивали про агрессию. Что ж… у нас почти никто из пациентов данного корпуса не пытался вести себя подобным образом. Но, думаю, вам стоит узнать про одного такого несчастного, чтобы в будущем быть с ним внимательнее. Я покажу вам его. Идем.       – Да… конечно! – доктор проследовал за ней. – Позвольте узнать, кто эта девочка?       – Ее зовут Лиза. Ей двенадцать. – Кэри остановилась напротив самой дальней двери в коридоре. – Она находится здесь уже три года.       – Почему? Что с ней случилось? – Михаил Алексеевич помешал ей открыть дверь, схватив ключ. Медсестра окинула его холодным взглядом, словно ничего не знала. – Вы можете ответить мне?       – Ее семья жила в доме возле леса. Однажды мать и отец были растерзаны медведем. Знаете, в наших краях они обычно редко появляются, а тут… В результате она, когда проснулась утром, обнаружила окровавленные стены, багровые лужи на полу и мертвых родителей. Ее забрали родственники, но потом через неделю вернули, сказав, что девочка кричит во сне и видит всюду монстров. Мы пытались вылечить ее, но ничего не выходило. Она не разговаривает. Совсем. Лишь поет какую-то странную песенку. – Миссис Вуд забрала ключи и открыла дверь. – А здесь – наш самый сложный пациент: год назад он рвал на голове волосы, а теперь немного успокоился. Мы перевели его в этот корпус.       Белая почти пустая палата была лишена яркого источника света: лампы отсутствовали, окно было крохотным, только пара тоненьких лучей проникала внутрь. Среди мрака, царившего там, доктор с трудом разглядел крупного мужчину, что сидел на краю старой кровати. Бледное солнце освещало крохотный участок лысины. Его руки лежали на коленях, как у уродливой куклы, которую бросает разбалованная девчонка. Казалось, он спал.       – Мистер Бэри! – обратилась к пациенту женщина. – Я надеюсь: сегодня на прогулке вы будите вести себя, как положено?       Мужчина встал с кровати. Свет из коридора пал на него. Теперь Михаил Алексеевич мог разглядеть этого человека. Высокий, можно сказать, огромный. Нескладный и, поэтому медлительный, он внушал лишь ужас. Пугали резкие черты его лица, перекосившегося от то ли улыбки, то ли оскала. Пустые темные глаза, едва ли не вылезшие на лоб, в упор смотрели на него. В руках пациент перебирал белую ткань своей больничной одежды. Очевидно, осознав, что надо ответить на вопрос медсестры, он кивнул и медвежьими шагами приблизился к крохотному окну, словно ожидал, что кто-нибудь придет за ним.       – Ну, вот и славно.       Миссис Вуд заперла дверь. Похоже, она сама боялась этого пациента. Ей хотелось быстрее покинуть мистера Бэри. Не говоря больше ничего, медсестра схватила доктора за руку и повела в противоположный корпус. Михаил Алексеевич остановил ее в холле. Любопытство было главной его слабостью, и бороться с ним не было возможности. Доктор заметил, как побледнела молодая женщина.       – Что это за человек? – он схватил ее за плечи, пытаясь привести в чувства. – Кэри, кто он?       – Он…– она дрожала, словно холод сковывал ее тело изнутри. – Он – очень страшный человек. Будьте с ним аккуратнее. Мистер Бэри был обычным мясником. – Миссис Вуд вздохнула. – Однажды он подкараулил поздно вечером свою соседку, замужнюю даму лет тридцати. Утром ее тело нашли неподалеку от дома. На нем были явные следы необычного насилия… – было ясно, что ей тяжело говорить об этом. – Виновных не нашли. Через пару месяцев история повторилась с другой его соседкой, незамужней девушкой. Ее он не успел убить: она успела вырваться, но в суде призналась, что он надругался над ней. Мистер Бэри прямо в зале суда начал смеяться, выкрикивать какие-то угрозы, плакал. Его определили в нашу больницу. С тех пор он немного изменился. Он выучил молитву, перестал кидаться на людей. Правда, первое время из-за него ушли две медсестры. Он пытался их…       Миссис Вуд едва удержалась, чтобы не заплакать. Она уткнулась носом в пиджак доктора, стараясь прийти в себя. Михаил Алексеевич гладил ее по спине, не решаясь обнять. Она отстранилась от него через пару минут, растерянно извиняясь:       – Простите… просто я хорошо знала тех женщин. Давайте я покажу вам второй корпус.       – К вам он тоже прикасался? Да? – доктор видел, как она замерла, не в силах шагнуть, как затряслись ее плечики.       – Откуда вы знаете? – голос миссис Вуд звучал слишком глухо, словно что-то застряло в горле и мешало ей говорить. Паника кусала ее тело.       – Догадался. – Михаил Алексеевич подошел к ней вплотную и положил руки на талию. – Кэри…       – Не надо! – сквозь зубы отозвалась она. – Уберите руки, пожалуйста. Я вам настоятельно рекомендую отказаться от работы здесь, хотя и понимаю, что слова мои для многих – пустой звук. Это не больница! Это вечный омут, темный и мерзкий. Раз показавшись на глаза пациентам, вы становитесь частью их жизни. Становитесь частью этого омута!..       Медсестра направилась во второй корпус, ожидая, что он пойдет за ней. Доктор ощутил властный взгляд на своем затылке. Он посмотрел на лестницу – на самой верхней ступеньке стоял Виргилов, сжимая в одной руке трость, а во второй – бежевые перчатки. Улыбка кота, ожидающего миску со сметаной, таяла на его губах. Верхняя пуговица на рубашке адвоката была расстегнута, а бордовый галстук – вовсе отсутствовал. А ведь он был с утра! Голос мужчины донесся до молодого человека:       – Мишенька, я задержусь: надо кое-какие вопросы обсудить с мистером Бекером. А ты осваивайся здесь. Удачи!       Стоило доктору моргнуть, как Аркадий Иванович мгновенно исчез. «Странная особенность!» – решил он, направляясь в корпус, вслед за Кэри. Такие же холодные и мрачные стены окутывали коридор, разница была лишь в том, что по нему вечным скрежетом разносились выкрики. В одной из палат, дверь которой была открыта, он увидел миссис Вуд. Она со шприцом в руках стояла возле постели, к которой была привязана женщина лет сорока. Пациентка пыталась вырваться. В ее голосе застыли возмущение и смех с некой шершавой ноткой, напоминающей звук закипающего чайника. Ее глаза косились в сторону, где стоял мистер Бекер. Михаил Алексеевич от неожиданности подскочил. Потер глаза. Ничего не изменилось – мистер Беккер был в палате. Главврач еще что-то говорил Кэри, очевидно, это касалось пациентки. Доктор не слышал их, будто кто-то ударил его по голове.       – Михаил Алексеевич, как вы считаете? – обратился к нему Бекер.       Доктор кивнул, не зная, с чем согласившись. Он продолжил наблюдать за всем, что происходило в плате и, подобно призраку, не вмешивался. Теперь ни слова главврача, ни снисходительный впитавший все оттенки гордости взгляд Кэри – ничего не могло заставить его забыть о дяде. Его беспокоил лишь один вопрос, душащий и интригующий. Где же находился в этот момент Аркадий Иванович, если мистер Бекер занимался обходом пациентов? Михаил Алексеевич до последней минуты хотел верить, что главврач вот-вот уйдет, но он продолжал обход. Каждый раз, когда они переходили из одной палаты в другую, миссис Вуд не смотрела в его сторону. Не нравилось ей показывать свою слабость. Мало, кто видел ее в таком состоянии, когда она теряла всякую способность говорить уверенно, без дрожи в голосе.