Лабиринт Смерти

      Несколько минут они смотрели друг на друга и, казалось, в молчании, убивавшем каждую минуту спокойствие, было намного больше смысла, чем в самой колкой фразе, уместной в данном случае. Два взора встретились: всепоглощающее белоснежное пламя, чьи свинцовые языки цепляли сознание любого эстета, и едва поднявшиеся голубоватые волны, прогонявшие снежную пену на сухой прожженный солнцем песок. Два разных оттенка столкнулись в тихой страшной борьбе: равнодушие, порожденное опытом, который не каждый смог бы пережить, и любопытство, питаемое жаждой знаний и неопределенными чувствами к молодой пациентке. Невыносимая тишина впилась грубым поцелуем в сознание. Только умеренные сладкие ароматы мыла и благовоний не позволяли потерять сознание.       За окном в ритме забытого вальса кружилась нежная прохлада последнего дня весны, распутно отдававшейся во власть лета. Шорохи трав, распустившихся цветов и вечно рыжего клена уносились вдаль, обнимая первые золотые стрелы утра, пронизывавшие темную морскую гладь. Темные ветви дерева, что возвышалось над скалистой пропастью, качались и бились в истерике еще зеленые листья, желая вырваться в свободный последний полет, подобно лишенному разума юнцу. Темные витражи небольшой поляны разбивал рассвет на сотни маленьких осколков с нежными лепестками.       Аркадий Иванович одним изящным преисполненным гордости движением зачесал назад слегка растрепанные короткие волосы с оттенком темного шоколада. Он смотрел на молодого человека и не моргал, потому что знал, что с самого детства больше всего тот не мог проигнорировать подобный взгляд. И мужчина оказывался прав: даже сейчас доктор отворачивался, дыша часто и с судорожным хрипом, едва сдерживая крики внизу горла, на уровне ключиц там, где боль пылала, будто костер ведьм. В руках Михаил неосознанно сжимал дневник и белое мягкое полотенце, которое ловким жестом приказал подать адвокат. Гул еще теплой воды, окутанной запахами карамели и какой-то пряности, разнесся по ванной, как только Виргилов, придерживаясь за скользкую белую поверхность, поднялся и ступил на теплый бордовый коврик. Молодой человек, не решавшийся посмотреть в сторону отца, все же сдался, когда у него забрали полотенце. – Благодарю! – произнес мужчина мягко, на удивление искренне, без привычной для него в таких ситуациях усмешки.       Михаил отскочил к двери, словно этот бархатный голос был пением сирены, зовущей моряков на погибель. Упираясь в холодную дверь, он настороженно глядел на Аркадия Ивановича, повесившего полотенце на крючок возле высокого шкафчика, где хранились флаконы с различными маслами. Этот человек всегда казался моложе, даже сейчас, когда доктор мог без труда рассмотреть его подтянутое тело, неподвластное насмешкам времени. Сложно было представить, что адвокат уже давно перешагнул черту, что разделяла дышавшее бунтарством двадцатилетие и опаленное строгостью тридцатилетие.       Накинув темно-зеленый халат, на ходу завязав пояс, Виргилов коснулся плеча молодого человека и вышел из ванной. Мрак, царивший за пределами четырех стен, пал на него и скрыл от глаз опомнившегося доктора, который выбежал за ним только через несколько минут. Дверь с громким хлопком закрылась, и единственным источником света осталось только небольшое окно в самом конце длинного коридора, прикрытое плотной темной тканью. Тьма скрыла мужчину от взгляда Михаила, все пытавшегося среди неясных силуэтов дверей и статуй отыскать его. За спиной он услышал лишь два тихих кошачьих шага и сдержанный смех: – Что же, дрогой мой мальчик, ты еще хочешь от меня? – Назовите имя. – Не решаясь сдвинуться с места, ответил молодой человек. – Вы помните, как звали девочку!       Аркадий Иванович обошел сына и остановился прямо перед его лицом. За долгие годы, прожитые здесь, он научился видеть во мраке не только силуэты, но и черты, при желании – даже малейшие изгибы. Доктор пошатнулся, когда, обреченно вздохнув, мужчина провел ладонью по его щеке так, будто пытался успокоить капризного ребенка. Он и прежде так делал, когда маленький Миша, испугавшись грозы, вбегал в его спальню, где овдовевшая Варвара отдавалась во власть самых развратных желаний. Виргилов помнил, как трехлетний ребенок барабанил кулачками в дверь, плакал и просился к нему. Мог ли он тогда отказать милому маленькому комочку счастья, которого боялся потерять? Укутав любовницу в плед и накинув халат, он впускал мальчишку, усаживал в кресло, читал ему книгу, а потом относил обратно в соседнюю комнату. Адвокат сожалел, что теперь не мог поступить так.       Схватив сына за локоть и преодолев вялое сопротивление, он оттащил его спальню, толкнул в кресло и забрал дневник. Холодные лучи света пали на лицо уставшего Аркадия Ивановича, что присел на подоконник, закинул ногу на ногу и скрестил руки на правом колене. Михаил вжался в спинку кресла, будто надеялся таким образом скрыться от грозного взгляда Виргилова. Пальцы невольно вцепились в мягкие подлокотники, когда мужчина склонился к нему, рассматривая его, как надменный изучал подопытного кролика. Через пару секунд адвокат разочарованно закатил глаза, отошел к полке с книгами и, оставив там дневник, холодно, почти равнодушно, лишь с едва уловимой ноткой раздражения, произнес: – Да. Да, помню. Доволен? Михаил, к чему весь этот цирк? Я знаю, что ты с ней виделся! – заметив удивление в глазах доктора, он пояснил. – Маргарита. Этим именем твоя мама мечтала назвать дочку. Иногда, Мишутка, мечты сбываются не совсем так, как человеку бы хотелось. И дочь, что родилась, увы, была не от меня – вот причина, по которой твоя мама отдала ее! – Маргарита… Вы же с ней…       Молодой человек повторил имя красавицы-пациентки, вспоминая, как разговаривал с ней, как трепетал юный ангел, спрятанный в обители безумия, при одном упоминании о Виргилове. Она похожа на мать! В этом доктор не сомневался: каждая черта ее прекрасного личика напоминала о Варваре, каждое ее движение было подобно жестам той доброй женщины, способной самоотверженно любить гордого карьериста.       Он поднялся с кресла и подошел к Аркадию Ивановичу, тревожно обхватив ладонями плечи, прикрытые тонкой темно-серой тканью. С каждым шагом Михаил чувствовал, что под ногами у него исчезал пол, расходилась земля и адское пламя начинало лизать подошву его ботинок. Невозможно было спокойно подойти к адвокату, во взгляде которого плясали похотливые огоньки. Бесспорно, мужчина наслаждался замешательством сына с праведной душой, явно упоминание о его ночных свиданиях с молоденькой любовницей распаляли в разуме уверенность, каковая без проблем могла бы достичь небес. Его желала девушка, прекрасное хрупкое создание. Разве это не могло опьянять сознание? – И после того, что вы сотворили с Маргаритой, у вас еще хватает совести говорить о любви к маме? – Михаил посмотрел в его полные спокойствия глаза оттенка вечности. – Да, Миша. – Виргилов, поддаваясь давно забытой привычке, провел кончиком языка по потрескавшимся губам. – Я всегда дорожил твоей мамой. Пожалуй, больше всего на свете ценил ее, поэтому и не ревновал. Знаешь, женщина, которая готова сама подыскать любовницу мужчине, потому что по наивности считает себя недостойной его ласк, казалось бы, должна отвечать тем же. Увы! Она ревновала, боялась, что я покину ее. Ее! Как безумно! Знаешь, мы перебрались в этот город только ради твоей мамы: она не хотела вспоминать о самоубийстве своего супруга, да и зимы в той стране губили ее. Не думай, что я только деньгами доказывал свои чувства, нет. Я смирился с рождением Маргариты, даже попытался принять ее как свою дочь… – Интересно, в какой момент вы решили соблазнить ребенка? – доктор произнес эту фразу несколько язвительно, будто намеренно желая вывести из себя адвоката. Он знал, что отец мог ответить правду только в ярости. – Ребенка? – Правая бровь Аркадия Ивановича приподнялась, и лицо его приобрело недоверчиво-насмешливое выражение. – Она уже не была той милой девочкой лет четырех, что играла с енотом, грызла яблоки и просила научить ее читать. Она стала таким соблазнительным юным чертенком! Ее интересовали совсем другие уроки… в постели…       Михаил вздрогнул, вспомнив записи в дневнике матери о том, как Виргилов заботился о малышке, как он играл с ней и читал сказки. Не мог в его представлении человек, воспитывавший девочку, в будущем затащить ее в постель. Адвокат, очевидно, заметив, как омерзение, подобно колючей шали, пало на глаза молодого человека, обошел его, повесил халат в шкаф и лег в кровать. На спине у него доктор заметил свежие следы остреньких ногтей Маргариты. Он представил, как объятая пламенем сладострастия на пике блаженства девушка вонзала ногти в бледную кожу, чувствуя выступавшие под ней кости. Такая скромная, судя по описанию в дневнике, девочка превратилась в похотливую любовницу. – Странно, я никак не могу вас понять.– Михаил остановился у двери. – Мама с такой нежностью описывала ваши занятия с малышкой. Значит, вы были к ней неравнодушны тогда. Как вы могли смириться с тем, что ребенка отдали в другую семью?       Виргилов не отвечал, делал вид, что спит и не слышит сына. Молодой человек, вздохнув, словно разговаривал не с человеком, а со стеной, вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Стоило ли донимать адвоката расспросами, когда сегодня он узнал слишком много о своей матери, об отце? Стоило ли читать ему морали, как непослушному ребенку, о том, что заниматься любовью с красивой падчерицей – не самое лучшее, что может сделать для нее мужчина? Конечно, нет. Аркадий Иванович бы просто не стал слушать его.       Виргилов, уставший еще утром на заседании, слишком быстро провалился в сон, даже не задернув темные шторы. Ни пение алых птиц под окном, ни матово-рыжие лучи солнца, почти такого же яркого, как летом, – ничто не могло заставить его распахнуть сиявшие тенью смерти светло-серые глаза. Снилось ему совсем другое утро, то самое, когда он, раненный в ногу, вернулся с фронта. Тогда всю дорогу от перрона до дома землю усыпали мраком свинцовые тучи, и дождь начал лобызать его вспотевший лоб, до этого зацелованный душным воздухом старого вагона. Люди, встречавшиеся на пути адвоката, не язвительно улыбались, как четыре года назад, а посматривали на него с затаенным доселе в самых дальних уголках разума, ныне выбравшимся и отразившимся в глазах страхом. Все думали, что именно Аркадий Иванович заставил свою, как им казалось, жену сделать столь решительный шаг.       Едва оказавшись на пороге дома и постучав в черную дверь, мужчина невольно отошел назад и посмотрел в окно на втором этаже, что возвышалось как раз над карнизом. Там на высоком стуле сидел Миша, чьи глаза были припухшими, а щеки – приобретали пунцовый оттенок из-за слез. Мальчик, увидев его, заулыбался, видимо, впервые за долгое время и приложил ладошку к стеклу. Каменное сердце Виргилова сжалось до боли так, что ему показалось, будто бы злобное солнце выжгло весь воздух. Он расстегнул пуговицы на воротнике темно-синей рубашки и перевел взгляд на дверь. Через пару секунд она открылась, и на него налетела радостная Варя, такая, какая она была до той роковой ночи. Его Варя. Она целовала Виргилова, обнимала его так крепко и страстно, как в первую ночь, проведенную с ним.       В порыве эмоций женщина что-то шептала ему на ухо, прикусывая мочку и посасывая ее. Ее руки потянулись к пиджаку, нетерпеливо сжимая ткань и буквально срывая с мужчины верхнюю одежду. Аркадий Иванович, пребывавший в том состоянии, когда человек не в силах понять, что происходит и впадает в ступор, ощутил, как Варвара, прильнув к нему с поцелуем, изящным движением зажала его ногу меж бедер и принялась тереться, словно собачка, вновь встретившая хозяина. Возможно, она отдалась бы ему прямо на пороге, если бы не десятилетний Миша, который замер на лестнице, на самой последней ступеньке. Виргилов, увидев его, приобнял женщину за талию и отстранился от нее на такое расстояние, чтобы она прекратила свою проказу с его ногой. Тут же он почувствовал, как ее пальчики скользнули от ремня на его брюках вдоль пробужденной вожделением плоти. Прикрываясь чемоданом и не прекращая смотреть на мальчика, мужчина обратился к ней: – Дорогая, а где же Маргарита? – Именно об этом я и хотела поговорить с тобой, любовь моя. – Она, взяв адвоката под руку, потащила его в кабинет.       То, что было далее, Аркадий Иванович пытался изо всех сил забыть, желал навсегда стереть из памяти ту сцену. Варвара втолкнула мужчину в кабинет, заперла дверь на ключ и, спрятав его в кружеве, что оплело достаточно смелый вырез, села на край стола из красного дерева. Виргилов не мог узнать в этой кокетке ту забывшую о близости с ним подавленную женщину, жертву непростительного унижения. Она протягивала к нему руки и шептала его имя, умоляя его приблизиться. Когда он остановился меж ее разведенных ног и, склонившись над шеей сливочного цвета, засмотрелся на выступившую под кожей кость, Варя запустила дрожавшие от желания руки под рубашку, сомкнула пальцы где-то в районе позвоночника и прошептала: – Я от нее избавилась! Теперь мы снова можем наслаждаться друг другом. Я вся твоя, любимый! – Что значит «избавилась»? – прорычал Аркадий Иванович, до боли сжав ее талию. – Где она? – Я устроила ее в одну очень, очень хорошую семью… Если быть точной – отдала в приют. Но, думаю, там ей найдут хорошую семью...       Прежде, чем он успел окинуть ее взглядом, в котором смешались удивление, сковавшее мысли, и возмущение, закипевшее в жилах, Варвара придвинулась к нему, позволив ощутить, что под длинной темно-зеленой юбкой у нее ничего нет. Виргилов заглянул в ее светлые глаза, принадлежавшие совершенно обезумевшей женщине, и не смог отступить назад. Слишком долго они не были так близки: казалось, он уже начинал забывать, как сладко обладать ею. Пара мгновений – и его брюки опустились на пол с едва слышным шорохом. Аркадий Иванович, подхватив на руки засмеявшуюся женщину, опустил ее на узкий диванчик, расположенный под окном и резко толкнулся. Горячая плоть, истекавшая соками сладострастия, встретила его легким сопротивлением. Он замедлялся, наслаждался ею, как сомелье восхищается вином многолетней выдержки.       Мужчина с упоением наблюдал, как она шипела и закусывала губу, не сдерживала стон и просила его ускориться, скрещивала ноги на его бедрах и прижималась сильнее. Он же не спешил: нужно было наказать ее за столь жестокий поступок, хотелось довести ее до крика, болезненного и капризного, когда она не в силах более сдерживать пламя, терзавшее каждую складку, забилась бы под ним, зашипела и с возмущением посмотрела бы на него. Виргилов все просчитал, каждая секунда, минута, испепеляемая чувственной борьбой двух тел, пролетала по его сценарию, впрочем, как всегда. Лишь под конец мужчина парой резких движений, уже не напоминавших игру, целью которой было раздразнить жертву, вошел в нее, увидев, как задрожали ее ресницы, как подкошенные судорогой ноги скользнули вниз и как ушли вперед доселе вжатые в мягкую обивку плечи. Женщина смогла произнести только одно слово полушепотом: – Прости…       Так прошел день. Мечта Виргилова наконец-то сбылась: за ужином они сидели втроем, и Варвара впервые за пять лет вновь поглаживала его колено под столом и скользила вверх ноготками, цепляя темную ткань. После адвоката увлек в свою комнатку Миша, желая показать ему коллекцию домов из спичек, изрядно пополнившуюся с момента ухода Аркадия Ивановича на фронт. Мальчишка увлеченно рассказывал ему про все новое, что вычитал в книгах или обнаружил на побережье. В тот момент мужчина представил, что было бы, если он остался бы на поле боя. С кем бы Миша обсудил свои открытия? Судорога пронеслась по лицу Виргилова, подобно разряду электричества, и выбила легкую улыбку, когда мальчик достал подаренный три года назад небольшой телескоп и попросил его остаться, схватив за руку. Пару часов они наблюдали за звездами, пока Миша не заснул подле Аркадия Ивановича.       В комнате адвоката ждала Варвара. Как только он вошел, тихо закрыв дверь, она сбросила на пол одеяло, и перед его взором обнажилось желанное тело любимой женщины. Отказать было невозможно, да и не хотелось: ни одна из десятка любовниц, что Варя заманивала в дом в качестве домработницы, не могла унять огонь, терзавший его изнутри. Не было той дамы, способной заменить Варвару. Ни среди замужних дам, которые на первый взгляд не были похожи на неудовлетворенных или нимфоманок, а даже напротив – казались привыкшими к любым необычным фантазиям и желаниям. Ни среди юных дев, еще не успевших познать даже прелесть первого поцелуя.       Ему нужна была именно эта женщина, с неподдельным трепетом отдававшаяся ему, терпевшая любые, даже самые извращенные желания, иногда посещавшие Виргилова. Был лишь один существенный минус, ставший одним из главных препятствий – адвокат без труда мог подчинить себе ее тело, но не мысли. Лаская Варю, он знал, как довести ее до того самого пика наслаждения, когда в один миг внизу живота взрывался ком сладкого томления и блаженство застилало взор. Она прижималась к нему, чувствуя укусы на нежных персиковых ключицах, и каждый раз вскрикивала, отстраняясь, стоило мужчине провести пальцами ниже ее спины, меж небольших округлостей. Никак не удавалось ему убедить женщину в том, что не произойдет ничего страшного, если они повторят небольшую немного болезненную проказу.       Этой же ночью Варвара сдалась: сжала в руках уголки мягкой подушки, подложенной под живот, прогнулась и, отдавая в его полное распоряжение соблазнительные полушария, перевела взгляд на баночку, что стояла на столике возле кровати. Хрупкая надежда на то, после этого, Аркадий Иванович смягчится и забудет о ее непростительном поступке, жила где-то в уголке давно испепеленного преступлением сердца. Устраиваясь сзади, с каждым разом все сильнее толкаясь в нее, Виргилов вдруг заметил, как женщина начала млеть и поддаваться ему навстречу. Прежде осуждавшая подобные интимные ласки Варя вдруг изменила свое отношение к ним. Она сходила с ума, заставляла мужчину лечь на спину и насаживалась на твердое естество, влажное от похоти, сжигавшей ее. То медленно вращала тазом, то вспыхивала и ускорялась, не думая ни о чем, кроме наслаждения.       Позднее, уже лежа на боку и обнимая спавшую Варвару, Виргилов почему-то не прогнал одну мерзкую, но ужасно настойчивую и вполне-таки логичную мысль – это была уже не та очаровательная гимнастка, которую он буквально выкупил из цирка. Теперь скромность стерло навеки самоуважение, больше похожее на неприкрытый эгоизм. В глазах его Вари сверкала лишь неподдельная любовь к нему, а в зрачках этой женщины белела отчужденность. Униженная и растоптанная, пережившая насмешки в первый год после рождения девочки она охладела ко многому, даже, скорее всего, к нему.       Женщина впервые изменилась пять лет назад, теперь же пугающие новые черты, больше похожие на безумие, с каждой минутой начали все больше проявляться в ее поведении. Больше Варвара не рассказывала ему о своем прошлом, словно все воспоминания о прежней жизни стерла в памяти самая страшная ночь в ее жизни. Во взгляде ее читалось недоверие, и переливался мрачными оттенками стыд.       Последний рассказ, который он с трудом выпытал у нее ласками после очередной проведенной ночи, Варя поведала адвокату лет восемь назад, когда он почему-то решил поинтересоваться, не желала ли она кого-нибудь до их встречи. – Желала, отчего же нет? – ответ, немного неуверенный, распалил интерес. Женщина прижалась к Виргилову, ее пальцы ловко проникли под одеяло и остановились на влажной от семени, чей след застыл на шелковой поверхности, плоти. – Знаешь, Во время гастролей в Москве, наверное, за несколько месяцев до прибытия в Петербург я встретила одного мужчину. На вид ему было лет сорок, быть может, на самом деле – немного больше. Седина беспощадно, въевшаяся в короткие когда-то темные волосы, уподобляла зачесанные назад локоны серебряным нитям. Все выдавало истинный его возраст: и мелкие морщины под глазами, и завораживающая манера смягчать, округлять каждое слово во время разговора. Лишь в янтарных с примесью смоли глазах у него сиял некий азартный огонек. Франт – до кончиков ногтей – вот, кем был тот мужчина! Не помню даже, почему я согласилась пойти с ним, почему вдруг согласилась выпить. – Припадочный смех Вари, находившейся в состоянии, близком к предсмертной агонии, донесся до Аркадия Ивановича. – Тише… – Протянул он сладким, бархатным голосом, пытаясь унять подступивший к чреслам приступ похоти. – Что было дальше? – Выяснилось, что этот господин три года назад остался вдовцом в огромном опустевшем без супруги имении, куда, собственно говоря, он и привез меня. Там он…       Варвара ощутила, как напряглось естество, ласкаемое ее же пальчиками. Той ночью она поняла, что больше всего адвоката возбуждали две мысли: возможность овладеть нетронутым телом и фантазии, связанные с конкуренцией с другим мужчиной. В первом случае его привлекала перспектива научить юное прекрасное создание всем особенностям сладострастия и увидеть в конце изумрудные следы на простыне. Во втором же случае – Виргилов добивался долгожданного стона любовницы в момент исступления и, глядя в ее слезящиеся, переполненные восторгом глаза, лишний раз убеждался в том, что был лучше других. Ныне он ждал продолжение ее рассказа, чтобы потом вновь ощутить себя триумфатором. – Что он сделал? – выделяя первое слово, выдохнул на ухо женщине, Аркадий Иванович. – Я даже не заметила, как он поволок меня в спальню, путно раздевая и шепча разные пошлости… Не заставляй меня вспоминать, какие именно! – Вдоль крупной горячей плоти заскользила ладошка. Сводили с ума быстрые движения, иногда прерываемые осторожностью, под которой скрывалась усталость. Рука затекала и немела, но женщина, опьяненная тихим сдержанным шипением, продолжала ласку. – Он толкнул меня на кровать, нависнув сверху, проник пальцами меж ног и, нащупав преграду, передумал. Вино кружило голову, не было сил подняться. И все же он резко дернул меня за руку, прижал к стене. С каким удовольствием я прижималась тогда щекой к холодной поверхности. Вдруг, протрезвев, захотела вырваться, но не смогла: он медленно проник сзади, и слабые изящные руки впились в бедра…       За окном первая январская вьюга закружила снежинки и ударила ими в стекло, обдававшее холодные хрусталики жаром, что влетел в комнату из камина, где несколько минут назад истлели дрова. В том году зима в Берлине была морозной и снежной, особенно в пригороде, куда поселил семью Аркадий Иванович, поэтому Варвара почти не выходила из дома, особенно на Рождество, только нежилась в постели, ожидая адвоката. Та ночь могла оказаться обычной, если бы не откровения женщины, так возбудившие Виргилова.       Варя припала с томным поцелуем к губам мужчины, покусывая нижнюю. Аркадий Иванович ощутил, как ревность принялась душить его, жадно вырывая из легких остатки воздуха. Он сам просил ее рассказать о том случае и где-то в самом отдаленном уголке обвитого паутиной разврата мозга воссоздавал картину, где его Варенька, одурманенная и беззащитная, отдавалась другому. Вдруг даже самые тихие звуки, каковые способен был расщепить на шорохи и голоса только великолепный кошачий слух, показались адвокату мощными и невыносимыми, похожими на выкрики барабанов. Скрип кровати. Толчки навстречу женской ладони. Невыносимая пульсация в висках, а затем – приглушенный стон, прерванный моралисткой-тишиной. – Поэтому я не желала более практиковать подобные… – Варя встала с кровати и отошла к запотевшему окну, в мыслях подбирая подходящий термин, – сношения…       И только теперь, спустя много лет, став жертвой мерзкого надругательства, эта женщина позволила Аркадию Ивановичу овладеть ложбинкой меж ягодиц, пылавших в плену костлявых пальцев. По глазам, что скоро пробегали по очертанию темного полога, нависшего над кроватью, словно коршун над добычей, Виргилов догадался: Варя вновь вспомнила того мужчину. Она, конечно, была неплохой актрисой, но никак не могла скрыть за истеричным смехом придыхание, с которым говорила о неизвестном господине. Сейчас, вероятно, женщина осознавала, как низко все это выглядело бы в представлении человека, способного объективно оценить ее поступок. Клясться в любви мужчине, сводившему с ума каждым жестом и каждым словом, но в исступлении представлять совсем другого.       Многие, задрав гордо нос, принялись бы осуждать, не замечая, что хотя бы раз в жизни сами грешили такими фантазиями. Бессмысленная, часто несправедливая, и, к сожалению, вечная рожденная неприязнью или завистью человеческая критика – самое гадкое оружие, каковое только можно использовать против людей. Мир, уничтожаемый унижением и насилием, невозможно исправить насмешками. Когда-нибудь, погубив все доброе и прекрасное в других, возможно, человек поймет это.       Стараясь не думать о фантазиях женщины, чья светлая душа после рождения дочери почти стерлась, будто карандашный набросок за долгие годы, Аркадий Иванович засыпал. Время, подгоняемое маятником, замирало, очертания сгорали в невидимом черном огне ночи, и покой нежил разум. Сдержанные аккуратные шаги, звеневшие сначала в комнате, а потом – в коридоре, почти не были слышны из-за воя резвого ветра. Разбудил Виргилова жуткий грохот на кухне, разнесшийся не только по первому, но и по второму этажу, словно пушечный выстрел. Мужчина с трудом открыл скованные негой глаза, не обнаружил подле себя Варвару, надел брюки, не найдя халат, и выбежал из комнаты. Уже на лестнице он услышал крик Миши, который забился в угол у самого входа в кухню.       Аркадий Иванович остановился возле дрожавшего от страха мальчика, по щечке которого скатилась маленькая слезинка. В легком бледноватом свете полневшего месяца, остриями впивавшегося в темно-серые облака, на полу возле овального стола адвокат увидел бившееся в предсмертных судорогах тело Вари. По нежным губам, еще несколько часов назад скользившим вдоль его шеи, тоненькой струйкой извивалась и тянулась вниз кровь. Не помня себя, Виргилов бросился к ней, одной рукой осторожно придерживая затылок женщины, а второй – вырывая из ослабевших рук пустой бутылек, в котором хранился щелок. В попытке что-то сказать мужчине, Варвара захотела сделать последний глубокий вдох, что не удалось ей, когда воздух поцарапал опаленное ядом горло. Вместо слов из груди вырвалась рубиновая вода, окропила подбородок и скатилась на белоснежную ночную сорочку. Адвокат, тщетно подавляя рыдания, прижался губами ко лбу женщины, на котором, будто осколки хрусталя, блестели капли пота.       Первая судорога – хрип пронесся по полу воздухом, пропитанным запахом железа. Тут же за ним в память вонзилась мольба Миши, изорванная всхлипами: «Мама, не умирай, нет! Мама! Пожалуйста! Сделайте что-нибудь, дядюшка!» – укол в сердце, пожалуй, один из самых болезненных. Виргилов не запомнил, произнес ли ответ вслух, или только сохранил его навеки в мыслях, но мальчик, рукавом пижамы стирая слезы с натертых покрасневших щек, вышел из кухни.       Вторая судорога – Аркадий Иванович с ужасом заметил, как к веку потянулись расширившиеся зрачки и побелели фиалковые глаза Вари, что еще мгновение назад глядела на него и не могла от боли смахнуть влагу, застывшую на ресницах. Все крики давно выбил из груди шок, заморозивший последние эмоции, кроме ничем не унимаемого ужаса.       Третья судорога – онемевшие хрупкое тело, подобное деревянной плоти красивой марионетки, и пустота перед стеклянными глазами. Звон расколовшегося на части после удара о стену бутылька в сопровождении стонов упавших на пол стеклянных осколков рассеялся в тишине. Адвокат прикрыл глаза, надеясь, что все произошедшее на самом деле окажется безумным сном. Открыл. Бесполезно: в руках он сжимал безжизненное тело Варвары, на чьих губах, подбородке, шее и груди начала застывать кровь. На миг ему показалось, что он не мог разжать объятия и опустить ее на светлый мраморный пол, осыпанный алыми каплями, похожими на росу, что блестит на только-только распустившихся маках. Тучи затмили серебряный месяц, и кухню окутала тьма. Виргилов, сидя на полу и прижимая к груди постепенно хладевший труп, ощутил на обнаженных ключицах то ли легкий порыв сквозняка, откуда-то ворвавшегося в кухню, то ли слабый вздох. Ему хотелось верить второму предположению. Хотелось…       Той ночью он лишился единственного человека, готового в трудную минуту поддержать его, обласкать без малейшего намека на разврат. По крайней мере, именно такой ее запомнил Аркадий Иванович, именно такой она навсегда осталась для него. Даже осознавая в глубине души, что в день его возвращения Варвара сильно изменилась, и, скорее всего, от прежней покорной и любящей женщины в ней почти ничего не осталось, мужчина отказывался думать об этом. Он не верил в любовь и не призвал, что испытывал это чувство к Варе, но после ее смерти впервые в нем что-то сломалось, какая-то апатия и неприязнь ко всему окружавшему миру поселилась в душе адвоката. Через несколько недель после похорон он захотел отыскать девочку и однажды, перечитывая дневник Варвары в надежде найти упоминание о том, куда она отдала ребенка, обнаружил записку в самом конце:       «Я знаю, милый, что ты простишь меня. Спасибо! Ты долго играл роль отца для девчонки, слишком долго. Ты устал, это видно, и долго не смог бы жить в такой иллюзии. Та наивная девочка, которая оставила цирк ради глупого поиска счастья, уже мертва. Как раньше, больше никогда не будет. Ты знаешь. Мы оба знаем об этом. Минувший день этому доказательство. В попытке забыть какой-либо эпизод мы только глубже вбиваем его в память. Из-за меня Мишенька заикается. Из-за меня тебе приходится искать других женщин на ночь. Я все разрушила. Невозможно простить самой себе подобное. Прощай!

Варя»

      Следы слез на желтоватой бумаге походили на огромные расплывшиеся белые точки, превратившие чернила в темные кругловатые привидения. Виргилов сжал в руках листок, уподобляя ровную гладкую поверхность комочку с множеством впадин и неровностей. Сначала он собрался выбросить записку, дабы ничего не напоминало ему о произошедшем. Однако, потом что-то остановило мужчину, когда он поднес помятую бумагу к огню, разгоравшемуся в камине. Аркадий Иванович ощутил на своей спине тревожный взгляд. Обернулся – возле кресла, что расположено было при входе в зал, остановился Миша, только пришедший в себя после сеанса у доктора.       Адвокат отложил лист на самую верхнюю полку книжного шкафа, куда не смог бы достать любопытный сын, и подошел к нему. Мальчик сразу отступил назад, но, опомнившись, узнав этого мужчину, остановился. Пару секунд они смотрели друг на друга так спокойно, будто ничто не омрачало их размеренную жизнь. Только во взгляде Виргилова, если внимательно присмотреться, можно было заметить тень траура, надолго окутавшего и самого мужчину, и его дом. – Дядюшка, – протянул Миша, обнимая Аркадия Ивановича, – пожалуйста, побудьте со мной! Там гроза, я боюсь.       Погладив его по голове, адвокат достал книгу и протянул ее мальчику. Сейчас он не мог уделить время сыну: в его памяти воскрес образ одной бездетной семейной пары, также перебравшейся в городок из Петербурга несколько лет назад. С ними Варя общалась довольно часто, поэтому могла оставить девочку им. В тот день, едва выйдя из дома, Виргилов вдруг передумал и остался в небольшом саду, где Варвара выращивала розы. Там на скамейке Аркадий Иванович задал себе вопрос: «Возможно ли заботиться о ребенке, напоминающем о смерти любимой женщины? Не лучше ли стереть из памяти все, что связано с ее гибелью, и в первую очередь уничтожить человека, больше всех причастного к этому?»       Примерно час мужчина просидел на скамейке, что располагалась возле невысокой каменной оградки, въевшейся в срез зеленого холма. Перед глазами открылся вид, с каковым едва ли могло сравниться сияние солнца, отражавшееся на бирюзовой водной глади в момент, когда сама Афродита, гордой поступью оставляя следы на горячем песке, вышла из белоснежной пены. Море, поверхность которого переливалась в свете угасавшего дневного пламени, словно редчайшие сапфиры, постепенно смолкало так, что вскоре шум волн, терзавших острые камни болезненными поцелуями, растворился в крови заката. Соль просочилась в воздух, в каждый стон ветра. Рыжий клен, облитый вином увядания, шелестел резными листьями прямо над головой адвоката. Иногда медные звезды срывались с веток и с немым плачем падали вниз, будто не желали застывать на пару секунд, до первого прибоя на темно-синей волне.       Аркадий Иванович, вдыхая сладкий аромат распустившихся роз, что витал в саду, по воле невидимого демона вспоминал все, что было связано с этим местом. Именно здесь Варвара после рождения дочери, видимо, надеясь хоть как-то смягчить его, подарила мужчине скрипку. Она не забыла, как во время переезда в Берлин Виргилов забыл свой инструмент в имении матери. После вернуться туда возможности не было, да и желания, стоит признать, тоже: возвращение означало подписание смертного приговора. С того дня адвокат почти каждый день запирался в кабинете, только бы не видеть, как Варя, уложив спать девочку, рыдала на постели, рвала простыни, и играл на скрипке.       В этом саду, на этой же скамейке, сидя за небольшим кованым столиком, он учил четырехлетнюю малышку читать. Подле них, на самом краю всегда спал Тиша и изредка посапывал или пофыркивал, стоило только маленькой мушке сесть на его темный носик. На столе, справа от небольшой книжной башни лежало спелое бордовое яблоко со следами от детских зубок. В последнее их занятие девочка вдруг без запинки прочла сразу восемь слов по слогам. Как только удивление коснулось разума Виргилова, малышка резко повернулась к нему и одарила той самой искренней улыбкой на свете, которую он доселе не видел ни на чьих губах. Такая крошечная и милая, она изумленными глазками, в которых смешались нежные лепестки фиалок и пионов, уставилась на севшую возле скамейки изумрудную бабочку и, указав на нее пальчиком, пару раз дернула Аркадия Ивановича за рукав светлой рубашки. Маргарита совсем не была похожа на Мишу – это мужчина замечал с каждым днем все больше.       Он мог бы вскоре привыкнуть к ней, даже, возможно, сумел бы поверить в то, что она – его дочь. Всякое бывает на свете: адвокат со многими странностями встречался, ко многому привыкал. Однако, как бы он не пытался поверить в столь прекрасную иллюзию, одно ему было неподвластно – мнение Вари, каждый день вспоминавшей о произошедшем. Разговаривая с ней, Виргилов вновь и вновь задумывался над тем, сможет ли принять за своего ребенка этот очаровательный плод греха. Все в девочке напоминало ему ту картину, что он много лет рисовал в своем воображении: послушная милая малышка в беленьком платьице и красненьких башмачках играла на полянке перед домом. И тем больнее Аркадию Ивановичу было осознавать, что больше он никогда не увидит Маргариту.       В таком расположении духа адвокат вспомнил, что миловидная младшая сестра местного диакона, виновного в смерти Варвары, совсем недавно постриглась в монахини. Эхо войны вторило ему, как только мысль о мести захватывала рассудок и заставляла идти в кабинет за ножом из коллекции, каковую Виргилов собирал почти всю жизнь. Повторяя холодным острием причудливые линии на левой ладони, мужчина все время смотрел на маятник, бегавший из стороны в сторону, как будто ожидал, когда же Миша захочет спать и, вздрагивая от каждого раската грома, постучит в дверь. Долго ждать не пришлось: меньше, чем через четверть часа мальчик попросил Аркадия Ивановича побыть с ним. Наконец-то голос сына не прерывали судорожные вздохи и неуместные паузы. Наконец-то Миша из заики, которым стал пять лет назад, превратился в нормального ребенка. Когда же он заснул, обнимая руку сидевшего на стуле рядом с кроватью отца, Виргилов медленно поднялся с места и постарался без скрипа прикрыть дверь.       Дальше адвокат почти не помнил, что происходило до того момента, когда он остановился на пороге монастыря, расположенного в некотором отдалении от его дома. Минут десять мужчина стоял под старым дубом, росшим возле высоких белых стен. Вскоре он заметил, что одно окно сестры почему-то оставляли открытым, скорее всего, чтобы прохладный вечерний воздух окутывал кельи. Виргилову показалось, что лишь пара секунд промелькнула между двумя отрывками: когда он спиной прижимался к шероховатой коре и когда он кошачьими шагами приближался к двери, в которую вошла та самая девушка. Очертания стен светлого коридора расплывались перед глазами, виски сдавливала невыносимая боль, даже самые громкие звуки, как писк старых досок, по которым ступал Аркадий Иванович, напоминали глухое эхо в колодце.       Адвокат перестал прожигать опустевшим взглядом старый пол, когда услышал неумело подавленный писк молодой монахини, встрепенувшейся, как только мужчина закрыл за собой дверь. Она без труда узнала в нем того статного господина, что привез в этот город обманутую ею очаровательную даму. Монахиня в ужасе забилась в угол кельи, предполагая, для чего именно явился к ней этот человек. Виргилов бросил на пол темный плащ и подошел к ней вплотную, уперся ладонями в стену по обе стороны от грешницы, облаченной в одежды праведницы. – Пожалуйста, не надо! – произнесла она тихим хриплым голоском. – Что бы вы ни задумали, не надо ничего делать. Лучше уйдите – сохраните свою душу. – Вот как! Ты о моей душе заботишься? Интересно. – Аркадий Иванович изучал черты ее приятного полненького личика. Ей хотелось доверять: глаза казались добрыми. Вот Варя и ошибочно доверилась ей. – А о своей душе, милочка, не думала, когда мою жену отдавала на растерзание брату? Да? – Стоило ей, с трудом сдерживая слезы, отвернуться, чтобы не видеть его пылавших ненавистью серебряных глаз, как он обратился к ней иным, более твердым, угрожающим тоном. – В глаза смотри! Ты с ним в сговоре была. Иначе я не могу понять, как так вышло, что взрослая женщина добежала почти до дома, прежде чем сдаться? Чем ты ее напоила? – Я… не помню… Брат дал мне какой-то флакон, сказал перед службой пригласить на чай вашу… жену… Перестаньте!       Виргилов, медленно наклонившийся и скользнувший губами по ее щеке, на некоторое время прекратил задирать вверх рясу и сжал собравшуюся гармошкой ткань на уровне бедра молоденькой монашки. Холодный взгляд вмиг загорелся пламенем – мужчина опустил ладонь на ее тонкую шею и, медленно сжимая пальцы, заставил девушку опуститься на жестко ложе. Вновь крепкие руки требовательно потянули вверх ее одежду, местами разрывая с трудом поддававшуюся темную ткань. Девушка зашипела и вонзила коротенькие ноготки в запястья мужчины, царапая кожу почти до крови. Впервые в жизни она пожалела о том, что ее голос настолько тихий, что его едва можно было услышать, стоя возле двери. Не получилось закричать, когда одеяние, обращенное в тряпки, оказалось на полу.       Аркадий Иванович в это время, приспустив брюки, расположился между ног монахини, кусавшей его и старавшейся выцарапать ему глаза. Терпению адвоката совсем скоро пришел конец: он схватил ее пояс, больше похожий на веревку, и, подавляя бешеное сопротивление, привязал ее руки к решетчатому изголовью кровати. Только сейчас он ощутил легкое жжение на щеке, очевидно, являвшееся царапиной. Проведя ладонью по острым коленкам монахини, мужчина усмехнулся, навис над ней и сделал несколько резких движений бедрами. Ее крик напомнил шуршание юбок знатной дамы минувшего века и не долетел дальше постели. Болезненный импульс, что разнесся по телу, повторился снова и снова, будто в тело, отданное для служения богу, вбивали осиновый кол, превращавший плоть в истекавшую алым пламенем мякоть. До синяков и ссадин сильные мужские пальцы с острыми ногтями сжимали кожу, дабы привести в чувства затихшую, скорее всего, потерявшую сознание девушку.       Безумная жажда крови теснила здравые мысли в голове Виргилова. Нужно было растоптать, уничтожить эту ведьму, отдавшую его прекрасную Варвару в руки распутного священнослужителя. Ее смерть – вот достойная плата за унижение и гибель матери его сына, женщины, которую он смог спасти от участи цирковой блудницы, но не сумел защитить от коварности человека, приближенного к богу. Терзая тело молодой монахини, адвокат с ужасом представил то, что мог сотворить с Варей жестокий диакон. В памяти воскресли неглубокие маленькие шрамы на плечах и груди женщины. Впервые он заметил их лишь через несколько месяцев после рождения девочки, когда Варвара перестала стесняться переодеваться при нем. За каждую светлую полосу, извивавшуюся на нежной смугловатой коже Вари, должна была пролиться кровь этой преступницы.       Теперь точно не получалось закричать: плотная ткань во рту обращала стоны и крики в мышиный писк, сковывала онемением впивавшиеся в нее зубы. Любая попытка дернуться, сжаться или отстраниться от мужчины вызывала лишь новую волну боли в слабом теле и тихий дьявольский смех, громом взрывавшийся над ухом. Сердце забилось сильнее, когда в шею уперлось острие клинка, скользнуло вниз, оставляя за собой тоненькую ленту вишневого цвета, и замерло где-то между ребер, почти на линии талии. Страх в глазах, подобных выжженному на солнце медовому песку, вмиг был замечен адвокатом.       Холодное лезвие прошлось по очертанию небольшой груди, зацепив темноватые вершины, и с силой скользнуло по правой ключице, распарывая, будто старую наволочку, розоватую кожу и обнажая омываемую кровью кость. Рубец застыл на желтоватой гладкой поверхности и скрылся за алой лентой. Словно трещины в земле, разошлись глубокие порезы, обнажая влажную бордовую плоть. Запах сырого мяса пропитал воздух. Визг, словно крик подстреленной охотником птицы, что ползала по земле, надеясь найти убежище в засохшей траве, отгремел в келье и еще больше распалил азарт в мыслях Виргилова. Багровые пятна разрослись на белой поверхности, как сорняки на давно оставленном фермером поле. Запах крови впился в стены кельи. Неслышные крики врывались в сухой воздух и не могли разжалобить человека, лишившегося самого дорого в своей жизни сокровища. С каждым постепенно стихавшим стоном монахини, с каждой ее слезинкой месть становилась сладким дурманом.       Вернулся Аркадий Иванович домой только под утро, перед этим оставив под дверью небольшой квартирки святого отца конверт с приглашением на обед. Первым делом он заглянул в комнату Миши, все еще спавшего в обнимку с томиком. Потрескавшимися от жары губами, несколько часов назад, касавшимися окровавленной кожи, мужчина прижался ко лбу сына, обнимая плечики, скрытые под беленькой пижамой. Мальчик сквозь сон произнес встревоженным голоском: – Дядя, вы вернулись? – светлые глазки смотрели прямо в душу, темную и спрятанную от жестокого мира под личиной гордости и строгости. – Пожалуйста, не уходите больше так… – Хорошо, мальчик мой, – сдержанная улыбка и отведенный в сторону взгляд, словно Миа мог бы прочитать его мысли, – только пообещай мне: что бы только не услышал, ты не выйдешь из своей комнаты. Договорились? Сегодня у меня встреча с человеком, который… который может возродить в твоей памяти самые неприятные моменты.       Мальчишка закивал и, едва не плача, сам не понимая из-за чего, обвил ручонками шею адвоката, прижался к нему и поморщился, ощутив, как вместо привычного аромата шоколада в нос ударил настойчивый запах железа. Аркадий Иванович отстранился от него, когда ощутил долгий выдох без вдоха на затылке и поспешил покинуть комнату. Уже, закрывая дверь на ключ, дабы не искушать судьбу, он задумался над тем, что случится, если план не удастся, и его репутация окажется под угрозой. Что будет с Мишенькой, которому мужчина собирался устроить великолепное будущее, дать достойное образование и подыскать подходящую должность? Все рухнет в один миг, как по воле грозного демона, властвующего над миром. А был ли у Виргилова теперь выбор, когда основная часть его плана исполнена, когда осталась только самая удивительная задача – умело создать легенду о священнике-убийце, чей медный крест, единственный такой в городе, уже должны были обнаружить монашки на алтаре вместе с отсеченной головой девушки. Главное – заманить его на обед, что остальные воспримут за попытку скрыться.       В дверь постучали. Глубокий вдох. Сжимая в руках кольцо, три года назад подаренное Варваре, адвокат направился в просторный холл. Каждый шаг, казалось, сопровождал звон невидимых кандалов, что плотно обвили черные лаковые туфли. Виргилов был узником воспоминаний, каковые, пожалуй, никогда не вытиснит ни одно светлое чувство. Как талантливейший актер в минуту тревоги, успешно подавляя дрожь, вцепившуюся в руку, Аркадий Иванович открыл дверь и, окинув гостя пугающим стеклянным взглядом глаз, в которых навеки застыло отражение снегопада, отступил назад, жестом приглашая его войти. – Здравствуйте… – робко, словно юнец на первом свидании, незнающий, что сказать, произнес священник. – Признаться, я не ожидал, что получу от вас подобное приглашение… – Знаете, мне нравится удивлять людей. – Адвокат направился на кухню, разрывая тишину равнодушным бархатным голосом. – В такие моменты человек теряется и, должен заметить, это очень забавно: им можно управлять, как куклой.       Победа в жестокой игре – вот цель скромного приема. Уже сидя за дубовым овальным столом, Виргилов старался не заигрываться и тут же всматривался в окно, как только священнослужитель, чувствуя на себе прожигающий насквозь взгляд, отвлекался на него. Чернеющее в полумраке вино, что наполняло хрустальные бокалы, обжигало горло при малейшем глотке и со временем затуманивало разум. Это в глазах служителя бога с каждой минутой становилось все заметнее, чему явно радовался Аркадий Иванович, рассматривая его. На вид ничем не выделявшийся из толпы таких же лицемерных праведников мужчина не старше тридцати лет. Хлипковатый с выструганным личиком и большими кругловатыми глазами священник. Варвара никогда бы не взглянула в сторону такого – это адвокат знал точно. И тем ужаснее было оскорбление, нанесенное не только Варе, но и Виргилову.       Собираясь подать основное блюдо, Аркадий Иванович обошел священнослужителя и на мгновение замер за его спиной. Слегка наклонился к нему, чтобы вдохнуть запах, смешавшийся когда-то с прекрасным ароматом духов его любимой женщины. Священник дернулся, желая подняться со стула, но рука адвоката легла на его плечо, впиваясь пальцами в сутану и надавливая на кость. Еще пару мучительных секунд мужчина с улыбкой обезумевшего демона, со сверканием грозного свинцового пламени во взоре склонялся над диаконом. Через минут пять Виргилов поставил перед гостем широкий серебряный поднос с мясным блюдом и вернулся на свое место. – А вы не будите? – спросил священник, придя в себя. – Прошу меня извинить: я не ем мясо. – Аркадий Иванович скрестил руки на столе и свысока посмотрел на гостя. – Никогда. – Зачем же готовите? – Признаться, готовлю я редко, – сильный приятный голос нежил слух, – но сегодня мне почему-то показалось, что вам понравится данное блюдо. Я ошибся?       Диакон не ответил, взял в руки серебряные приборы и поднес их к еще когда-то плоти, наделенной душой. – Говорят, вы - чистокровный итальянец, так? – Виргилов привычно откинулся на спинку стула. – Поймите, мне интересно, кто отец дитя, которое мне приходилось воспитывать. Знаете ли, я люблю так называемую чистую кровь. – Да, – сразу опешил священник, – Мой отец был сицилийцем, мой дед и прадед. Моя мать – тоже... – Прекрасно. – А вы – немец? Так все говорят...        Аркадий Иванович только улыбнулся и отошел к камину. Музыкальные пальцы коснулись покрытой темным лаком деревянной рамки, оплетавшей фотографию Варвары. Прошло несколько недель, а он так и не убрал ее вещи, пряжу со спицами и украшения – одним словом все, что напоминало о ней. Успел только убрать находившуюся возле этого самого камина старую корзинку енота, умершего полгода назад. Остальное адвокат постоянно откладывал, переносил из комнаты в комнату, собираясь на днях уничтожить. А мог ли он лишить себя последних воспоминаний о Варе? Безусловно, нет. Она была последней надеждой, что удерживала его от падения в манившую опасную пропасть безумия и жестокости. Но в этот раз даже воспоминания о ней не удерживали Аркадия Ивановича, опьяненного обманчивой легкостью, даруемой местью.       Он опустил рамку фотографией вниз, будто боялся, что Варвара станет свидетельницей его ужасного преступления. Еще не успело море смыть солдатскую кровь с его рук, как Виргилов вновь насытил бледные ладони этим гранатовым ядом с привкусом ржавого железа. Не проклятие ли? Безумная неестественная для человека жажда впивалась в горло, душила разум, и сложно было устоять перед таким искушением. Ночь он не просто убил девушку, до него остававшуюся невинной и виновную только в одном непростительном надругательстве. С каждым надрезом, с каждой упавшей на пол каплей сангины, бежавшей доселе по сизым венам, странное чувство овладевало рассудком. Удовольствие? Глупо. Невозможно или просто недопустимо?       Даже сейчас он с трудом мог найти ответ на этот вопрос. Аркадий Иванович всматривался в отражение в широком, занимавшем всю стену напротив окна зеркале, в котором отражался гость с жадностью поедавший горячее блюдо. Демон, томившийся долгие десять лет со дня рождения сына и вырвавшийся на свободу только на поле сражения, ликовал и нетерпеливо потирал руки, как опытный игрок, предвкушавший победу в ответственной партии. Ради возможности увидеть, как ничтожная маска святоши разобьется, и шок обнажит истинное лицо священника, Виргилов был готов пойти на многое, даже преступить черту, каковая разделяет все дозволенное и все запретное. – Право, вы превосходно готовите! – отвлекся священнослужитель, когда адвокат резко развернулся к нему на каблуках. – Что это? Говядина? – Ваша сестра.       Миг – сдержанный смех, который вскоре объяло безумие, едва не вылетел из окна и не разлетелся меж травинок и цветов, осыпавших поле и склон. Жар, до этого момента подкатывавший к горлу и цеплявшийся за черный галстук, вдруг отступил, и Аркадий Иванович накинул на плечи бордовый пиджак, оставленный на вешалке при входе в кухню. Черная тень пала на лицо священника, перекошенное тревожными чувствами, слившимися воедино. Вызывающий онемение в теле ужас в сопровождении с тошнотой, подкравшейся к горлу, застыл где-то на подмостках мыслей, когда среди тушеного картофеля заблестела знакомая маленькая сережка. – Вы, помнится, крест потеряли на днях? Можете не переживать. Уверен, что его уже нашли на месте преступления в монастыре. – Виргилов облокотился на стол и добавил вполне дружелюбным тоном. – Более того, думаю, вам стоит увлечься путешествиями и, желательно, с сегодняшнего дня. – Сумасшедший... сумасшедший! – запивая вином отвратительное сладковатое послевкусие, твердил священнослужитель. – Предположим. – Аркадий Иванович изящными пальцами с отчетливыми белыми костяшками прикоснулся ко лбу и смахнул выбившийся короткий локон. – Но обвинят-то вас. Вы же недели три назад с сестрой своей-то рассорились. Представляете, какая досада: в нашем городе ничего нельзя утаить!       Легкое напоминание о слухах, которые разлетелись по округе после надругательства над Варварой, оказалось последним ударом. Священник подскочил с места, сжимая в ладони сережку и, будто им кто-то управлял, дергал за невидимые ниточки, прошел мимо адвоката, шепча под нос нелепые оправдания. Слезы падали в рот, раскрывшийся от удивления и вздохов, напоминавших хохот человека, падавшего в объятия мрака, объедавшего ум. Свободной рукой сжимая помятую сутану, он шел, сам не понимая, куда. Да и имело ли это какое-то значение? Самое главное – уйти, убежать прочь от дома Виргилова, от этой обители Сатаны. Священнослужитель бежал и смотрел на наливавшееся свинцом небо, словно оно могло спасти его, а с высокого холма за ним наблюдал адвокат, державший в руках стянутый черной лентой букет из двадцати четырех алых роз, который собирался отнести на могилу Вари.       Проснулся Аркадий Иванович ближе к вечеру. Ему казалось, что он до сих пор помнил, то тягостное чувство, испытанное в момент, когда отдавал собакам остатки блюда. Может быть, все это было зря? Возможно, он поступил несколько неправильно, отомстив именно так, ведь разум до сих пор терзали сомнения. Кровопролитие еще никого не делало счастливым. Это правило Виргилов знал прекрасно. Стоит заметить, его месть не закончилась пятнадцать лет назад: скорее всего, неосознанно, но все-таки он овладел юным прекрасным созданием, поддавшись некому порыву. Вот только не себе ли самому он мстил этим, все больше возрождая чувство вины перед матерью нежного ангела?