Лабиринт Смерти

      Сыростью утро стучало в приоткрытое окно, ударялось золотом солнечных лучей о сверкавшее мокрое стекло и влетало эхом дождя в комнату. Алые брызги искрились в каплях росы. Рыдание моря, веками бившегося со скалами, сливалось с пением ветра о смерти, с его воем и криком. Казалось, что даже в комнате можно было услышать, как белоснежная пена, расставаясь с острым камнем, разлеталась в стороны, окропляла его, и ее какие-то ничтожные доли исчезали в воздухе. Соленый запах морских волн окутывал побережье, ласкал лепестки только распустившихся колокольчиков и растворялся в тумане, подбиравшемся к дому. Серое дыхание природы врывалось в лес, кусая каждое дерево.       Виргилов, войдя в комнату, нетерпеливо принялся расстегивать рубашку. Сил совсем не осталось: их отняло продлившееся полдня очередное выигранное им заседание, посещение молоденькой любовницы в больнице и разговор с любопытным Михаилом. Адвокат едва смог устоять на ногах, которые подкосились еще в коридоре. Боль, подобно крысе на тонувшем корабле, перебралась из ног в туловище. Под левое ребро впились невидимые иголки, все время расправленные плечи впервые за долгие годы ушли вперед на несколько минут. В затылок, лаская позвонки внутри, вонзились острые пики, и петля затянулась на шее. Уставший мужчина, хватаясь за дверной косяк, направился в ванную, расположенную не так далеко от его спальни. Опускаясь в горячую воду, поверхность которой будоражил легкий ветер, пробравшийся в дом чрез открытую форточку, Аркадий Иванович задумывался: стоило ли сегодня навещать Маргариту. Неужели, не мог подождать до завтра, вернуться домой и хоть немного отдохнуть? Конечно, не мог. Точно также не мог перестать царапать ее нежную кожу, давить на остренькие плечики и вгрызаться в бледную шейку. Она так чудно закусывала налившуюся кровью губку в надежде сдержать сладострастный стон. Не получалось у нее это: трепет рвался из груди и, будучи окрашенным дивным голосом, разносился по палате. Ее сладостные мучения возбуждали в его разуме самые непристойные желания. Довольно часто адвокат сразу же претворял их в жизнь. Сегодняшний вечер не был исключением. Прямо в дверях девушка обнимала его, пыталась дотянуться язычком до мочки его уха, расстегивала брюки и опускалась перед ним на колени. Так безумно, так развратно! Был ли смысл в том, чтобы подхватывать ее на руки и нести до кровати? Возможно. Но время не позволяло.       Она, доведя мужчину до края сладострастия своей выходкой, схватила его за руку и, потянув на себя, упала с ним на пол. Смех, по-детски звонкий и легкий, словно тополиный пух. Маленькая чертовка, уже привыкшая к прихотям и привычкам Аркадия Ивановича, научилась читать его мысли. Ловко разведя ножки, она неосознанно прильнула к его вискам и прошептала, возможно, самую развратную фразу, скорее, даже просьбу в своей жизни. Затем откинула голову и подставила под настойчивые поцелуи шею. Дурманивший аромат шоколада смешался с нежными нотками ванили, что застыли на длинных темных волосах.       Красавица ждала его целыми днями. Безумные искорки счастья сверкали в ее глазах. Разве он мог не явиться к ней? Усмехаясь, Виргилов закрывал глаза, в которые настойчиво бил мерзкий желтый свет лампочки. Вода прекрасно расслабляла мышцы, но не помогала отвлечься. Нежный образ прекрасного юного создания в голове сливался с воспоминаниями о Варе, и на редкость красивой внешностью, и плавностью движений походившей на нее. Такая же хрупкая и ласковая, готовая на многое ради его удовольствия, Маргарита не догадывалась, почему на самом деле именно она была нужна ему.       Подобно сну, эхом ему вторило одно из самых прекрасных воспоминаний в жизни. Двадцать семь лет назад молодая осень кружила голову запахами отцветавших трав и сухих листьев, припадавших в страстном поцелуе к гладким камням мостовой. Белеющий вечер освещало сверкание золотистого и серебристого конфетти, которое, словно сияющие звезды, стремительно падало с неба. Казалось, также когда-то с неба сорвался Люцифер. Пыль разноцветных искр летела в глаза, умело скрывая от гостей то, о чем им не стоило знать. На площади, еще некогда пустынной, плясали алые огни, рядом с пестрыми шатрами слышался глуховатый смех раззадоренных жонглеров и восклицания возмущенного клоуна.       Гастролировавший цирк не только привез с собой из Москвы сияние мишуры, но и прогнал унылое бремя величья с улиц Петербурга. Город уподобился одной огромной праздничной арене, где можно было встретить самых разных артистов: от потомственных акробатов до искавших, чем поживиться, цыган. Возле огромного шатра, где должна была состояться всего пара представлений, не стихала музыка и хоровое пение. Звоном в ползшую змеей ночь врывалось рычание зверей, запертых в тесных клетках. Люди, видевшие красочные афиши в день прибытия цирка, в предвкушении чего-то особенного скупали билеты и, зевая, скапливались возле шатра. Кто-то, завидев возле клетки с волками одного из тех несчастных артистов, что выставляли напоказ для развлечения публики, утрачивал остатки самообладания, указывал на него пальцем и дико смеялся. Карлик, кормивший животных, равнодушно, впрочем, как всегда, сносил оскорбления и насмешки: привык за долгие годы.       В толпе, ожидая, когда же наконец начнут впускать зрителей, находился Виргилов. Он нервно крутил в руках темно-коричневую трость с круглым набалдашником из слоновой кости. День не задался с самого утра: надеявшийся на важное поручение в суде молодой человек вновь разносил и разбирал бумаги, потом, только справившись со всеми документами, бежал на другой конец города, чтобы вновь попрактиковаться в патологоанатомии. Вдобавок ко всему сегодня на стол вечно хмурого и постоянно пившего, но талантливого доктора угодила миленькая любовница Аркадия Ивановича. Совсем юная жена одного влиятельного господина, обещавшего придушить ее в случае обнаружения измены. Видимо, этот день настал. Кокетка, думавшая в постели лишь очередь об удовольствии и ни о чем больше, не придавала особого значения привычке молодого юриста оставлять багровевшие следы на смугленькой шейке, отбеленной пудрой.       Все больше погружаясь в раздумья над сложным вопросом, касавшимся поиска новой интересной молоденькой персоны, Виргилов отвлекся только, когда брат схватил его за рукав черного пальто, прошептал что-то, смеясь, и указал в сторону волчьей клетки, где непослушные сорванцы обступили маленького артиста, готовясь закидать его камнями. Аркадий Иванович раздраженно отмахнулся от него. Слишком надоедливый и постоянно попадавший в различные казусные истории младший брат не вызывал ничего, кроме разочарования. Алексей Иванович, готовившийся стать военным хирургом, к восемнадцати годам так и не смог утратить чудесную ребяческую привычку.       Среди шатров мелькнуло прехорошенькое личико, что не осталось незамеченным молодым юристом. Вдруг карлик бросился прочь, стараясь скрыться среди клеток и других артистов. Виргилов невольно проследовал за ним, надеясь, что несчастный артист сможет вывести его на след очаровательной незнакомки. Хромой карлик бежал слишком медленно: сорванцы началами догонять его возле небольшого полосатого сине-желтого шатерчика. Вздохнув, очевидно, ожидая услышать возмущенные выкрики, он нырнул меж плотной ткани. Хулиганы застыли перед золотой дорожкой света, лившегося из приоткрытого входа. Не прошло и минуты, как перед ними предстала та самая красавица, которую принялся искать Аркадий Иванович. Он остановился, скрываясь за огромной пустой клеткой с широкой табличкой. Незнакомка заметила камни в руках сорванцов, скрестила руки на груди и обиженно поджала нижнюю губку. Ветер донес до Виргилова ее нежный голос: «Неужели, вы собираетесь кидаться камнями?»       Хулиганы краснели, стыдясь ответить ей. Она завораживала, была слишком красивой, чтобы бросить в нее камень. Карамельный блеск ее распущенных длинных пушистых волос в ночном сиянии цирка казался несколько темнее и естественнее. Темные густые ресницы медленно опускались и скрывали от удивленных взглядов светлые фиалковые глаза. Улыбка непорочного искреннего создания не могла оставить кого-то равнодушным. Маленькие стервятники, бросив камни на землю, разбежались в разные стороны. Виргилов же остался, чтобы больше узнать о ней. Сразу же из шатра вышел карлик, кланяясь ей и благодарно целуя руку, словно перед ним была не обычная цирковая артистка, а великая богиня, спасшая его от гибели. Она улыбнулась и, потребовав немедленно прекратить это бессмысленное преклонение, вернулась в свои небольшие апартаменты. Крошечный шут, вздохнув, оставил ее и побрел в неизвестном молодому юристу направлении.       Аркадия Ивановича что-то тянуло к шатру, находившемуся в самом сердце сказочного лабиринта магии и обмана. Он не замечал, как приближался к входу, будто мелодичный голос, каковым исполнялась знакомая ему песня, управлял им. Его взор жадно устремлялся в небольшую полоску, из которой лился желтоватый блеск свечей. Красавица, надевая парик, сбрасывала темный халат и вертелась перед зеркалом. Ловкими движениями она поправляла выбивавшиеся из-под седого, словно отлитого из платины, парика волосы. Ее коротенькая серебристая юбочка с голубоватыми узорами при каждом шажочке приподнималась и обнажала белоснежные рюши, прилегавшие к стройным бедрам. Такая хрупкая и игривая девушка!       Один из двух синих бантиков, прикрепленных к ее парику, упал и закатился под зеркало. Она медленно опустилась на колени, ища ладошкой под тумбочкой ленту. Желание ворваться в шатерчик, приобнять ее за тонкую талию и, склонившись над нею, коснуться губами красивой шеи охватило Виргилова. Как неприлично высоко задрались светлые рюши, едва ли не обнажив аккуратные соблазнительные округлости! Нащупав бантик, незнакомка подпрыгнула от радости, как маленькая девочка, получившая на день рождения чудесную куклу. Еще несколько минут она простояла перед зеркалом, подкрашивая алой помадой пухлые губы. Потом объявили о начале представления.       Молодому юристу, гладившему за ушком любопытного енота, что заметил посетителя и не смог оставить его без внимания, пришлось быстро направиться к главному шатру. Мрачное умиротворение, что, стоит заметить, в цирке являлось большой редкостью, вскоре нарушило шушуканье зрителей. Аркадий Иванович занял свое место в третьем ряду и внимательно посмотрел на середину арены, над которой возвышались канаты и обруч. Яркий свет мгновенно озарил зал и, пока гости шоу постарались привыкнуть к нему, на сцену, попутно снимая высокий цилиндр, выскочил конферансье в черном костюме, обшитом золотыми блестками. Одноглазый клоун, чье лиц было скрыто под черно-белым гримом, что-то резво заговорил, приветствуя ошеломленных зрителей и объявляя первый номер. Несмотря на довольно-таки добродушную роль в представлении, его образ показался Виргилову слишком злобным: даже подрисованные слезы не смогли отвлечь внимание от темных плотно сжатых губ. Клоун ли явился перед ним? Скуластое лицо, взгляд исподлобья – все это врезалось в память молодого юриста, как будто конфетти попало в глаза и начало резать их изнутри.       Артисты сменялись один за другим, калейдоскоп забавных и порою абсурдных сцен кружил голову. Жонглеры с подожженными факелами, фокусник с белыми упитанными кроликами, дрессировщики с медведями и тиграми – никто из них не привлекал внимание Аркадия Ивановича так, как та девушка в маленьком шатре.       Появлялись и другие, более диковинные артисты, среди которых и оказался карлик, игравший на маленьком пианино. Это был оркестр. Бородатая женщина пела почти мужским голосом, не скрывая от зрителей сильно изуродованной после какой-то травмы руки. Безногий человек играл на скрипке, все время поглядывая за кулисы. Среди музыкантов были разные удивительные люди, и лишь сросшиеся девочки-близнецы в белых платьицах, игравшие на флейтах, на пару секунд отвлекли молодого юриста от размышлений. Он приблизительно знал, как можно было бы провести операцию по их разделению, представлял, где нужно делать надрезы. Тем более что в его медицинской практике уже был один случай, когда к ним с именитым доктором обратился пациент, утверждавший, что второе лицо, каковое, действительно, находилось у него на затылке, постоянно шептало ему неразборчивые слова по ночам. Он просил отрезать этого паразита, утверждал, что сходи сума так. Аркадий Иванович предполагал, как можно провести подобную операцию, вот только его руководитель все время отказывался от этой идеи.       Свет погас, оркестр перестал играть, будто замерев в ожидании. В следующее мгновение на сцену самой последней из участников шоу выпорхнула она. Шепот в зале прекратился: все прожигали ее нетерпеливым взглядом. Девушка, чье коротенькое платье сверкало в бледном свете, направленном прямо в чудесное личико, не скрытое под толстым слоем белоснежной пудры, ринулась в сторону шаткой трапеции, сжимая в руках бежевую ленточку. Медленная грациозная поступь отразилась в любопытных глазах искушенных зрителей, надеявшихся до выхода красавицы увидеть нечто не менее забавное, чем оркестр несчастных уродцев. Алексей Иванович пытался отвлечь завороженного Виргилова, шепнув ему что-то про артистку и ее грациозные движения. Юная лань ловко взобралась на трапецию, замерла на узкой перекладине и, словно ища в толпе богатых зевак давнего знакомого. В белом свете ее глаза, в которых отразилось летнее поле, усыпанное васильками, быстро пробегали по рядам. Вскоре нежные синеватые фиалки встретились с осенним предгрозовым темневшим во мраке зала небом.       Улыбка растянула яркие кровавого оттенка губы так, что обнажились жемчужные зубки. Девушка выпрямилась и, слабо держась за тросы, готовясь их отпустить в любой момент, оттолкнулась и прыгнула. Эта мучительная секунда, когда замерло сердце Виргилова, показалась всем зрителям немой вечностью, пропитанной всепоглощающей смесью тревоги и восхищения. Барабанная дробь разбила тишину, как молот крушит хрупкое стекло. Не такие слабые, как можно было подумать на первый взгляд, ручки схватились за гриф второй трапеции. Стройные сведенные ножки, подобно лентам, обвились вокруг металла. Секунда, две – гимнастка разместилась на перекладине, грациозно закинула ногу на ногу и, бесшумно смеясь, поднесла кончик пальцев к губам. Воздушный поцелуй разлетелся под рыжеватым куполом.       С того момента для Аркадия Ивановича весь номер молоденькой гимнастки скрылся под непроглядным туманом. Он решился задаться вопросом, что же будет, если она сорвется? А что будет? В лучшем случае она сломает несколько хрупких косточек, а в худшем… Страшная картина трагедии принялась грызть ум. Виргилов представил, как быстро ее легкое тело оказалось на холодном полу арены, как визиг впечатлительных дамочек облепил глухой хруст, что вмиг, кусая сознание, долетел до сидевших на самых дальних местах зрителей. А какое дело было молодому юристу до артистки гастролировавшего цирка? Он и имя ее не знал. Она похожа на самовлюбленных кукол, окружавших его изо дня в день? Несомненно, нет.       Представление закончилось, вдоволь насмеявшиеся зрители начали расходиться. Аркадий Иванович почему-то остановился возле арены и посмотрел в противоположенную сторону шатра, где за не задернутыми форгангом столпились артисты, собиравшие реквизит. Виргилов постарался рассмотреть среди одетых в пестрые костюмы людей прекрасную гимнастку. Вдруг на бордовую арену выбежал крупный с темно-синим ошейником енот, тот самый, который до представления обратил внимание на молодого юриста. Зверек подбежал к нему, запрыгнул на скамейку, возле которой стоял Аркадий Иванович, выпрямился, встав на задние лапки, и принялся тереться мордочкой о его ладонь. Такой умный и ласковый енот не смог остаться незамеченным. Под куполом эхом пронесся голос мрачного клоуна со шрамом на левой щеке. Зверек даже не повернулся к нему, будто не узнал этого человека. Вмешалась гимнастка: – Тиша! Ты же никогда не убегал, что произошло?       Она подошла к нему, собираясь забрать, но вдруг невольно посмотрела на человека, к которому прижимался пушистый беглец. Виргилов улыбнулся и осторожно взял на руки енота, успокоившегося после этого. В серебряном взгляде, с каковым встретилась юная артистка, вспыхнуло обольстительное пламя, губившее наивных мотыльков, так стремившихся к нему. Молодой юрист впервые смог вблизи рассмотреть аккуратные черты ее личика. Румянец обнял ее щечки, взор, задетый смущением, пал на полосатые стены шатра. Так на нее еще не смотрели: темные ресницы Аркадия Ивановича ни разу не опустились за все время, что продлилась эта немая сцена. – Извините, monsieur, – девушка вздохнула и вновь взглянула на него, – Тиша обычно так не ведет себя. Даже не знаю, что на него нашло… – Все в порядке, – Виргилов передал ей зверька, стараясь не смотреть ниже ее узкой талии, потому что начал вспоминать, как изысканно задралась ее юбочка до выступления, – mademoiselle… – Варя!..       Девушка едва успела произнести свое имя, как легкая одобрительная усмешка коснулась Аркадия Ивановича. Он сомневался, что молоденькая артисточка сможет уловить его интонацию и догадаться, что именно ему угодно услышать. Все-таки она оказалась редким исключением из того правила, согласно которому представительницы ее профессии не обладают блестящим умом. Азарт разгорелся еще больше в разуме молодого юриста: ему безумно захотелось задержаться здесь с этой очаровательной гимнасткой, что манила его, проклятого самой Гебой и обреченного на вечное влечение к обаятельным юным созданиям. – Очень приятно, Аркадий.       Он, зацепив коротенькие локоны седого парика, скользнул рукой вниз по ее плечику, легонько схватился за тонкое запястье и поднес к губам изящные пальчики. Вдруг енот потянулся к нему, пытаясь вырваться из объятий хозяйки. Темные маленькие глазки-бусинки доверчиво смотрели на нового знакомого в надежде, что он останется. Девушка, поддавшись неизвестному доселе порыву, не посмела отнять руку и вздрогнула, когда заметила, как серая лапка потянулась к плечу склонившегося к ней Виргилова. Ей пришлось отпустить зверька, чтобы тот не докучал ее собеседнику. – Какой милый у вас питомец, однако! – Аркадий Иванович сделал один короткий шаг вперед так, что расстояние между ними едва ли превышал длину руки от локтя до плеча. – Это же ваш енотик?       Желавшая отступить на пару шагов Варя замерла на месте. С каким упоением она вслушивалась в этот вопрос, произнесенный бархатистым голосом с почти незаметной ноткой хрипотцы! В голове эхом отзывалось последнее слово. Ей редко доводилось слышать подобные забавные и ласковые фразы не только в свой адрес, но и вообще: в цирке мало, кто так выражался. Она не сдерживала улыбку, когда, не зная, зачем, словно по велению каких-то инстинктов, тянулась к его руке. – Да, мой. Тиша редко льнет к людям. А вас, я смотрю, животные любят! Хотя, это не удивительно: вы так мило играли с ним там, возле клетки…       Удивление изогнуло брови Виргилова. Несколько секунд он стоял в том состоянии, когда человек способен слышать, видеть и осознавать все, что с ним происходит, но при этом мысли его поглощала некая тревога. Девушка знала, что он наблюдал за ней, и, скорее всего, догадывалась, что он видел, как она искала бантик. Где-то в глубине ее фиалковых глаз молодой юрист замечал алевший блеск разврата, еще не опробованного, но столь желанного. Она намеренно так долго искала ленточку, прогибалась в спине и не поправляла задравшуюся юбочку.       Ей хотелось остановить его, удержать любыми способами, даже самыми развратными действиями, свидетельницей каковых она становилась невольно, случайно заглянув в шатерчик других артисток. Варя непременно должна была заставить его вспомнить мимолетную встречу вчера, в день прибытия цирка в Петербург, когда она, спускавшаяся по скользким после дождя ступенькам одного приличного заведения, поскользнулась и едва не упала. До сих пор она ощущала жар его ладоней, придержавших ее за гибкую талию. До сих пор перед глазами мелькал образ молодого человека, который даже не обернулся, чтобы рассмотреть, кого именно спас от травмы.       Он равнодушно прошел мимо, остановился на расстоянии от нее в примерно четыре шага и, прижав согнутой рукой трость к дорогой черной ткани сюртука, медленно, с врожденной элегантностью надел белоснежные перчатки. Девушка, успевшая рассмотреть гордый профиль Аркадия Ивановича, вздрогнула, когда осознала, что этот до безумия привлекательный господин только что коснулся ее музыкальными пальцами. Ее томный вздох не заставил Виргилова обернуться: он ждал кого-то, и до первой встречной с улицы ему не было никакого дела. Кого ждал? Варя вспыхнула. Очевидно, к нему вот-вот должна была подойти какая-нибудь обворожительная дама, супруга или, что больше вероятно, любовница. Ревновать понравившегося незнакомого мужчину – одна из удивительнейших женских способностей.       Теперь у гимнастки была возможность отыграться: молодой человек сам нашел ее, пусть даже не рассчитывая на это. Он стоял так близко, что она могла ощутить, как огненное дыхание касается ее лба. Прекрасная возможность напомнить ему о той встрече! А стоило ли? Зачем подстреленному зайцу подбегать к охотнику и дразнить его? Лучшим решением было извиниться повторно, попрощаться и уйти, оставив его одного в залитом алыми искрами света шатре. – Вы часто бываете в нашем городе?       Неожиданный вопрос разорвал тишину, как уставший поэт превращает резкими движениями непонравившийся ему черновик в груду обрывков, которые ветер тут же разносит по комнате. Аркадий Иванович осторожно, будто ожидал, что девушка вскрикнет и отстранится от него, опустил руку на ее лопатки. Она покорно поддалась вперед, когда молодой юрист притянул ее к себе, и уперлась ладошками в его грудь. Сквозь плотную ткань бордового сюртука и рубашки, что была скрыта под ним, Варя почувствовало, как ровно билось его сердце. Почти не билось! Так оказалось ей, не привыкшей к такой, пусть невинной, но все-таки близости с мужчиной. Его пальцы скользили вниз, обследуя украшенное серебристыми блестками платьице, и остановились в самом низу выпрямленной спины. Казалось, вот-вот он заберется под складки ее юбочки и потянет вниз беленькие рюши. – Должна признать, – девушка бросила мимолетный взгляд на енота, уснувшего на лавке, – наш цирк впервые посетил Петербург. Я прежде никогда здесь не была. – Значит, и достопримечательностей не видели? – Виргилов второй рукой, до этого момента спрятанной в кармане, коснулся ее щечки. – Вы бы хотели изучить этот город? Позвольте заметить, ночью Петербург раз в сто прекраснее!       Она не успела что-то сказать ему, как, повинуясь неведомому зову, взяла его под руку и закивала, словно чудесная хитренькая девочка, которой пообещали новую куклу за примерное поведение. Варя сама начала рыть себе глубокую ямку, способную в любой момент превратиться в печальную безымянную могилу. Молодой юрист улыбнулся и, стараясь не замечать следившего за ними клоуна, повел ее в сторону ближайшего парка. Золотые слезы тощих уличных фонарей образовывали огромные лужи света вместе с молочной лунной дорожкой, соединявшей мирное небо со склонной к авантюрам землей. Аркадий Иванович вел гимнастку вглубь парка, в самое сердце, где среди высоких рыжих деревьев, в сладострастном томлении сбрасывавших хрупкую, словно льдинки, листву, был расположен широкий пруд. Бесспорно, это было самое любимое место Виргилова. Днем кровь солнца, что медленно гасло в хрустальном водном зеркале, постепенно разливалась по небу, расслаивая его на десятки ярких языков пламени. Ночью же звезды осыпали страстными поцелуями дрожавшую от малейшего звука, как юная красавица в постели с новоиспеченным супругом, белевшую гладь. – Может быть, вы расскажите о себе, Аркадий? – Вдруг спросила Варя, когда он, устроившись на скамейке, не отпустил ее руку и заставил сесть к нему на колени.       С возвышавшегося на небольшом холмике места, что они заняли, открывался волшебный вид на парк: казалось, что в пруду сверкали маленькие алмазы, скрытые от любопытных людских глаз на дне, что выложенные из гладкого камня тропинки вели в темневшую мрачную даль, куда отважился бы отправиться только истинный герой. Через пару секунд, влюбившись в этот чарующий вид, девушка была готова забыть о своем вопросе. Возможно, так и произошло, если бы Виргилов не приник губами к ее шее, исступленно целуя и покусывая зубами кожу. – Что вам рассказать, Варя? Я – один из тех молодых и наивных студентов, что каждый день отчаянно ищут лазейку, чтобы подобраться как можно ближе к государственной службе. Вы улыбаетесь! – он взглянул на нее, как на доверчивого ребенка, слушающего рассказы старшего. – В свободное время, какового у меня почти не бывает последние два месяца, я практикую медицину. Думаю, вам это вряд ли будет интересно. – Почему же? – гимнастка встрепенулась и обвила ручками его шею. – Интересно! Очень интересно! В какой области медицины вы практикуете? – Патологическая анатомия. – Аркадий Иванович с некой надеждой посмотрел на нее, надеясь, что она отнесется с пониманием к его увлечению, или хотя бы только из любезности одарит его снисходительным взглядом.       Девушка молчала. Лишь ее тревожный взор пылал искрами серебряных звезд. Тут Виргилов понял: она испугалась, поэтому, подобно пойманной похотливым юнцом лесной нимфе, затрепетала и осмотрелась по сторонам в поисках спасения. – Вот видите, вас напугала моя медицинская практика. Предлагаю сменить тему для разговора. Мне бы хотелось больше узнать о вас, Варвара! – он не позволил ей отстраниться и сесть на край скамейки. – Обо мне? – она почему-то рассмеялась, а потом не смогла сдержать слезы. – Знаете, никто раньше не интересовался моей биографией. Даже не знаю… Я не получила блестящего образования: моя семья не могла позволить подобную роскошь. В пятнадцать лет у меня появилась такая возможность, но заболел мой младший брат. Все деньги маменька потратила на его лечение. Увы, он умер через год. Тогда папеньку, который увлекался охотой, медведь задрал, маменька – умом тронулась, а я… взяла и убежала с бродячим цирком! Свободы захотела. Вот уже два с половиной года по городам разъезжаю. – Как же ваши выступления? Вы учились этому? – Аркадий Иванович коснулся кончиком языка мочки ее уха. – Ну, не совсем училась… Просто попробовала один раз и со временем привыкла. – Она растерянно опустила руки на его плечи. – Не страшно? – По-разному бывает. Иногда выйдешь на арену, небывалая легкость в руки вцепится с такой силой, что помчишься без оглядки к реквизиту. Смеяться хочется в такие моменты: ни о чем не думаешь, как ребенок, играешь. Осознаешь, что не владеешь собой! – сколько воодушевления билось в ее голосе. – А иногда выйдешь – руки затрясутся и дыхание собьется. Вот тогда страшно.       Она улыбалась, смахивая подступившие к глазам слезинки. В парке никого, кроме них, не было, только ветер надменно распевал свои баллады о прекрасной рыжей осени. Пользуясь этим, молодой юрист проникал свободной рукой под ее коротенькую юбочку очаровательной гимнастки и впивался болезненным поцелуем в манившие его губы. Тонкие пальцы копошились среди маленьких рюш в поисках нежных складочек.       С губ Вари сорвался легкий стон, рожденный девичьим смущением и пламенем, вспыхнувшим внизу живота. Ее охватывало то бросавшее в жар чувство, каковое она испытывала прошлой ночью, представляя Виргилова с девушкой, которую он ждал днем. Засыпая, гимнастка видела перед глазами его в постели с другой дамой, отдававшейся полностью во власть безумных ласк. Она была уверена: молодой юрист спал с ней и даже не вспоминал про то, как спас сегодня незнакомую девушку от падения.       Вдруг Аркадий Иванович проник указательным пальцем в нее, цепляя золотым перстнем тоненькую ткань кружевного белья. Варя вскрикнула и свела ножки, словно не ожидала, что ему все-таки удастся не запутаться в рюшах, что он позволит себе подобное прямо в парке, где их могли застать случайные прохожие. Да, она хотела отдаться ему, поэтому и следовала за ним в парк, откуда не смогла бы найти дорогу обратно на усыпанных ночью улицах. Но только не сейчас, когда ей нужно было следить за одним из артистов, имевшим привычку прогуливаться по незнакомому городу, ища развлечение.       Не обращавший никакого внимания на ее слабые, скорее, наигранные сопротивления Виргилов поднялся со скамейки и замер, любуясь ею. Юное прекрасное создание, соблазненное им и готовое к исполнению его самых развратных фантазий, вжалось в холодную и по-прежнему сырую от утрешнего дождя деревянную спинку. Ножки, однако, она не посмела свести, и он смог без особого труда рассмотреть среди белоснежных разорванных им кружев ее розовевшую плоть, истекавшую соками вожделения. Маленькая бесстыдница! Такая нежная и непослушная, словно беспризорный мальчишка, что бродит по улицам целыми днями в поисках новых проблем, Варя нравилась ему в этот момент, когда тело не внимало предупреждениям разума и слепо тянулось к разврату.       В это время по улице, вдоль мостовой пронеслись душераздирающие крики. Десятки голосов смешались в пьяно-жгучую мелодию страдания, заглушили визг старой скрипки и эхом выскользнули из неприметной распивочной. Смолкла музыка, в которую влился хрипловатый едкий смех. Девушка, поправляя юбочку, подскочила и, ища взглядом, все еще затуманенным страстью, выход из парка, подобного широкому лабиринту, оказалась в объятиях Виргилова. – Вы должны отпустить меня! Я умоляю вас! – голосок ее дрожал. – Что происходит? – Аркадий Иванович прижимал ее к груди, будто она – ночной призрак, что вот-вот растворится во мраке. – В каждом цирк есть свои тайны, о которых никто знать не должен… – Варя вырвалась и бросилась в сторону мостика, который должен был вести к выходу.       Виргилов не спеша пошел за ней, как обычно поступает человек, полностью уверенный в том, что его очаровательная спутница никуда не денется. Она стала его куклой, забавной марионеткой, пару минут назад добровольно вручившей ему ниточки, сковывавшие синеватые запястья. Ему осталось лишь следить за ней внимательно, чтобы не упустить удобный случай и выкрасть ее из цирка. Не место ей там: среди всех уродцев, что скакали на арене и кривлялись, словно им в глаза залили кипяток, юная гимнастка казалась диковинкой, фарфоровой статуэткой, чье место на полке старого коллекционера.       Аркадий Иванович догнал гимнастку только возле старенькой распивочной, куда не без опаски решился войти городовой. Девушка взвизгнула так тихо, что услышать смог ее лишь молодой юрист, вцепившийся длинными тонкими пальцами в остренькие плечики. Она знала, что случилось, знала, кто оказался виновным в царившем вокруг хаосе. Нервно выкручивая тонкие седые усы, городовой толкнул дверь, а за ним двинулись смелые, очевидно, хмельные полицейские. Забывая о Виргилове, Варя уверенно проследовала за ними. Стоило ли ей вообще видеть ту картину, что, подобно шраму на лице, навсегда застыла в памяти всех присутствовавших?       В самом углу маленького зала деревянный пол, скрипевший даже от самого робкого шажочка, окрасило еще когда-то кипевшее в голубоватых венах бордовое вино с привкусом металла. Запах холодного железа ударил в нос и вылетел на улицу, едва ли не впитываясь в темную ткань сюртука. Взгляд Аркадия Ивановича пал на круглый липкий с пятнами от грязи столик, на котором лежало изуродованное тело поджарого мужчины. По карманным часам, наполовину выпавшим из кармана его пиджака, молодой юрист узнал в нем того самого неприятного господина, седевшего перед ним в цирке. Незнакомец все время смеялся над конферансье, и в его голосе звучали отнюдь не самые легкие нотки, каковые присутствуют при обычном добром веселье. Нет. Злобный тон, язвительные комментарии в адрес клоуна – все это было только началом. Под конец представления господин изволил бросить пуговицей в конферансье, вызвав у того на лице не самую приятную улыбку.       Дьявольский хохот отвлекал Виргилова, так и не отпустившего гимнастку, что, не сдерживая рыдания, уткнулась в его плечо. Она дрожала, прижималась к молодому юристу и не могла посмотреть в сторону окровавленного стола, за которым сидел искренне смеявшийся клоун. В руках он сжимал наскоро, поэтому неаккуратно вырезанное сердце из груди оскорбившего его мерзавца. Одноглазый демон, чья рубашка была залита алыми следами преступления, взглянул на девушку, что-то прошептал и улыбнулся, обнажив желтоватые зубы. Он мстил не за себя: Варя – вот истинная причина! После выступления тот господин с крайней неосторожностью высказался о чудесных ножках гимнастки. И при этом лишний раз упомянул о конферансье. Уродливый сумасшедший разве мог вызвать другую реакцию у зрителей? Возможно, кто-то и жалел его каждый раз, когда он появлялся на арене, но большая часть видела в нем лишь жалкого шута. Зря. Не всякий погубленный несбывшимися грезами Пьеро забивается в угол и плачет, так же как и не всякий Арлекин умеет смеяться, прогоняя гнусные мысли. За кого зрители принимали его, измазанного дешевым гримом паяца? Определенно, никто не решался предположить, кем он становится, смывая белила с лица.       Над этим задумывался только Аркадий Иванович, привыкший при встрече с человеком, что отличается от других, выстраивать различные цепочки предположений относительно его жизни. Внимание привлекало все: взоры, жесты, одежда. Каждая деталь в мыслях расщеплялась на сотни догадок и выводов, сомнений и утверждений. Подобное мешало Виргилову с неясной улыбкой на губах наслаждаться представлением, но не отнимало то удовольствие, каковое занимало в его жизни уверенное второе место. Воображение – то единственное прекрасное проклятие, от которого невозможно избавиться. Человек вкушает его день ото дня: когда сон едва окутывает голову, когда первые лучи солнца испепеляют следы сладострастья, когда слабость загоняет в мягкое кресло.       Клоун поднялся с невысокого стула и, не переставая смеяться, приблизился к полицейским. По-прежнему не смытый грим застыл от холодного ветра и потрескался на лице так, что теперь его образ напоминал старую мозаику. За каждым его шагом тянулась темно-рубиновая лента, обдававшая всех присутствовавших жутким запахом меди.       Варя зажмурилась, когда его схватили, отнимая окровавленный трофей и вытаскивая на улицу. Девушка не заметила, как рыдания не только вырвали из ее горла бархатистый голос, но и подкосили тощенькие ножки. Забрызганные кровью стены, душившая вонь, собравшиеся сероватые мухи, что доселе скрывались в небольшом винном погребе, вид изрезанной плоти, валявшиеся на полу отрезанные куски мяса – все это проплыло перед глазами мерзким туманом. Стоило конферансье пройти мимо, как Варя, схватившись за плечо Аркадия Ивановича, потеряла сознание.       Очнулась она лишь под утро в небольшой светлой комнатке, залитой бледным золотистым лучом света. Большая для данного помещения кровать показалась ей слишком мягкой, не такой, к каковым она привыкла за годы гастролей. Не в силах поднять голову с бежевой подушки, чтобы оглядеться по сторонам, Варя схватилась за онемевшую шею и посмотрела влево, чувствуя пламенный взгляд где-то на уровне сонной артерии. На краю постели сидел Виргилов, державший в руках небольшой поднос с подозрительно темным чаем и тарелочкой еще теплого супа, от которого веяло свежей зеленью и сыром. В полумраке, рожденном задернутыми тонкими шторами, сквозь которые пробивалась только пара искр солнца, девушка не замечала свой костюм, висевший на спинке резного стула. Перед глазами все плыло – меньше всего ее заботила судьба серебристого платьица. – Наконец-то проснулась. – Молодой юрист улыбнулся и, поставив поднос на маленький столик, отошел к окну, отдергивая плавными движениями зеленоватые шторы. – Как самочувствие? – Го-ло-ва кружится… – растягивая почти каждую букву, ответила Варя. – Где… где мы?       Воспоминания о прошлой ночи вернули ее к реальности так быстро, словно вылитое на голову ведро ледяной воды январским вечером. Крики напуганный до полусмерти прохожих и посетителей распивочной, едкий смех сумасшедшего, омерзительный запах освежеванной туши и слабость, подступившая к телу. Сон. Дурной сон. Девушка встрепенулась, настороженный взор забегал по комнате и остановился на злополучном стуле с одеждой. Руками она нащупала под тонким бежевым одеялом кружевнее белье и, выдохнув, опустила голову обратно на подушку. Аркадий Иванович мрачно рассмеялся и, скорее ради приличия, решил пояснить: – Мне казалось, что это платье не подходило для сна. – Минутная пауза и пара ловких движений, чтобы убрать с подоконника зажатую меж двух толстых стекол забальзамированную белую мышь. – Ты поела бы… хотя бы немного. – Где мы? – она нервно повторила вопрос, вставая с постели. – Здесь я занимаюсь: провожу опыты, анализирую заседания в суде. – Виргилов быстро убирал в шкаф другие медицинские диковинные экспонаты: жуков, пауков и змей. – Домочадцы мешают, знаешь ли, лезут не в свои дела. – У вас есть семья?       Ее голос сорвался, подобно последнему крику раненной птицы. Губки задрожали в отчаянной попытке сдержать болезненный визг, вызванный смесью жестокого удара судьбы и разочарования в собственной наивности. Неужели, догадки оказались правдивы, и этого мужчину интересовала только одна ночь, проведенная в постели? Паника яркими голубоватыми огоньками забегала в фиалковых глазах, что заметил Аркадий Иванович. – Ну, здесь стоит обратить внимание на то, что ты подразумеваешь под словом «семья».       Он подсел к ней и провел музыкальными пальцами по ее острым коленкам. Девушка вздрогнула и сжалась, чуть ли не свернувшись в клубок, как сонная кошка, что долгое время ждет у окна хозяина. Она – дитя, которому с детства твердили, что отношения с женатым мужчиной не сделали счастливой еще ни одну юную особу, с ужасом вспомнила о том, как вчера в парке отдалась его ласкам. Это все казалось неправильным, мерзким и… желанным? – Я говорю о тех родственниках, от которых, увы, очень сложно скрыться. – Взяв ее за руку, продолжил Виргилов. – Знаешь, редко появляющийся дома отчим, надоедающий младший брат, вечно волнующаяся мать…       Варя ахнула и, уже не контролируя себя, обняла молодого юриста, впиваясь трепетными губами, не ощущавшими ни разу вкус поцелуя, в его горячие, будто объятые жаром, уста. Ее хрупкое сердце, в каковое тончайшими нитями вплетался порок, нуждалось в светлом неподдельном чувстве. Она не смогла бы выжить без этого, а в цирке, скорее всего, никогда бы не растворилась во власти безумного желания. Единственное, что с ней произошло бы после очередного представления в каком-нибудь маленьком городке, так это случайная лишенная всякого изящества связь, подкрепленная вином. Ничего хорошего такое событие не принесло бы. Так решил Аркадий Иванович: не стоит ей больше разъезжать по городам, испытывать судьбу. Решил за нее! – Простите… – разрывая поцелуй, прошептала она. – Меня, наверно, уже труппа потеряла! Пора бежать!       Девушка растерянно захихикала, когда одна ладонь Виргилова легла на бедра и впилась в белый шелк, а вторая – опустилась на упругий живот, как будто вот-вот соскользнула бы ниже. Острый кончик носа уткнулся в ее плечико, опаленное теплым дыханием. Аркадий Иванович не собирался отпускать ее, не знавшую города красивую гимнастку, которой, к тому же некуда было теперь идти. И все-таки он позволил ей отпрянуть, схватить одежду и, отскочив к высокому темному шкафу, надеть платье. В дневном свете она была еще прекраснее в этом коротеньком цирковом костюме. Только появление на улице в подобной одежде сыграло бы с ней злую шутку, возможно, даже роковую.       Одевшись, Варя внимательно осмотрела комнату. Небедно обставленное помещение: персидский бордовый ковер устилал почти весь пол, лишь на участке у самого входа не был скрыт старый деревянный пол, кровать, в которой она лежала еще несколько минут назад, была совсем новой. Пара картин и шкаф тоже казались дорогими. Вполне приличная спальня – так показалось девушке, за всю свою жизнь не видевшей ничего, кроме ничтожного домишки, где жила с родителями, циркового шатра и верхней полки в поезде. Она схватилась за ручку запертой двери. Дрожь вцепилась в хрупкие плечики и зацепила мягкий голос: – Откройте, пожалуйста. Мне надо спешить: меня могут забыть здесь! – Никуда тебе не надо.       Виргилов взял со столика две ленты, когда-то украшавшие ее волосы цвета карамели, и, повесив их на пальцы, подошел к ней. Варя не сразу взяла светлые лоскутки, словно побоялась, что этот мужчина, что заботливо подал ей еду, решился на зверское преступление. Она хотела остаться с ним, отдаться ему, испробовать ту сладострастную отраву, о которой вечерами после представлений шептались три худощавые балерины, воспитывавшие уже по одному ребенку от первых встречных поклонников. Но что ей осталось бы в таком случае? Ничего. Гимнастка на миг представила, какие последствия повлек бы этот безрассудный поступок: цирк покинул город, и ей, умевшей только проделывать виртуозные трюки на трапеции, пришлось искать новое место работы. Ей, молодой и ничего не знавшей о жестокой столице, готовой поглотить любое чудесное создание. – Простите? О чем вы говорите? – Варя побледнела и упала в его объятия. – Ты забыла, что вчера произошло? Странно. – Аркадий Иванович, прижался губами к ее горячему лбу. Бархатистый шепот раздался над ее ухом. – Никуда ты не пойдешь: жар у тебя!       Она упиралась онемевшими ладонями в его грудь, забираясь ногтями под рубашку и касаясь бледной кожи. Не верила девушка в то, что эти слабые попытки не помогут ей, и лишь, когда молодой юрист подхватывал ее на руки, чтобы отнести обратно в кровать, сознание начало исчезать. Она что-то лепетала, о чем-то просила его, не прекращая вырываться и одновременно с упоением вдыхать аромат его одеколона. Тишина. Только его плавные шаги эхом звенели в ушах, не позволяли провалиться в забытье, обычно превращавшее покой в бесконечный ад.       Приподняв подушку, Виргилов опустил девушку на постель, взял в руки тарелку с супом и так осторожно, будто она была маленьким ребенком, поднес к ее губам ложку. Обессилевшая Варя с неохотой, но все же, видимо, осознавая, что иного выхода нет, начала есть. Слезы подступили к когда-то широко открытым глазам при мысли, что ближайшее время ей не удастся покинуть комнату. Вскоре девушка уже сама держала в руках ложку, нудно черпая суп из тарелки, протянутой мужчиной. – Почему вы сказали, что мне никуда не надо? – попивая чай, спросила она. – Позволь кое-что напомнить тебе, милая моя! – Аркадий Иванович устроился рядом с ней, придерживая фарфоровую чашку. – Вчера вечером, после выступления ты неожиданно выбежала из парка, поправляя белье с юбкой, и направилась в сторону распивочной, где было совершено убийство. Прошу заметить, совершил его твой коллега-клоун. – Ах! Так это было не во сне? – девушка вздрогнула, смахнула слезы и протянула ему чай. – Боже! Какой кошмар! Он же на все ради меня шел: с самого первого дня в цирке он защищал меня… Понимаете, наш конферансье был из тех людей, что вечно ищут справедливости и готовы мстить даже за самые маленькие обиды. Его безумно раздражали фразочки зрителей обо мне, о моем теле. Я всегда следила за ним после представлений, потому что знала, на что он способен… Был один подобный случай пару лет назад. Тогда я успела увести его… Господи! Что же теперь с ним будет? – Могу предположить, что на днях озвучат его неутешительный приговор. – Виргилов взял поднос и через пару секунд открыл дверь ключом, спрятанным в кармане черных брюк. Его не было чуть меньше минуты. – Как же я теперь буду в глаза другим артистам смотреть? Они ведь знали, что я должна следить за ним. – Варя, очевидно, ощутив временный прилив сил, приподнялась, когда он вновь вошел в комнату. – Думаю, это меньше всего заботит их сейчас. – Аркадий Иванович погладил ее по голове. – После того, как ты едва не рухнула на пол той распивочной, я решил, что тебе не стоит возвращаться в цирк и оставил тебя здесь. Не смотри на меня так, Варенька! Когда я, дабы забрать твои вещи, наведался к вашему директору, собиравшему чемоданы в панике, он довольно ясно дал мне понять, что не собирается отпускать талантливую гимнастку. Удивительно, но на его принципы мне денег хватило. – Вы купили меня? – вскрикнула девушка, отшатнувшись от него. – Можно и так сказать… Но, прошу учесть, – он достал из небольшого комода, что стоял возле кровати, ее документы, – теперь ты абсолютно свободна! Вот паспорт-с!       Не унимая дрожь в руках, она впервые за два с половиной года прикоснулась к краешку заветного документа. Маленькая книжечка вновь была у нее – казалось, о чем еще ей был мечтать. Можно навсегда забыть тот ад, что устраивал директор, когда не доплачивал за выступление. Теперь больше этот напыщенный жадный старикашка никогда не поднесет ее паспорт к огню или не пообещает отдать его вместе с ней в публичный дом, чтобы оставить ей лишь одну четверть от положенной зарплаты. Варя все еще со страхом, как прежде, взяла у Виргилова документ и сорвавшимся голосом прошептала: – Что же мне теперь делать? Работы у меня нет, жилья тоже… – Ну, думаю с жильем вопрос решить можно. – Молодой юрист, улыбнувшись, поцеловал ее руку. – Дело в том, что я почти не живу последнее время в этой квартирке, хотя здесь есть все, что нужно человеку на первое время: спальня с закрывающейся на ключ дверью, кухня, ванная… – Я не знаю даже! – она умоляюще глядела на него, но почему-то боялась принять эту помощь. – Я вряд ли не смогу вам заплатить в будущем за эту квартиру и за паспорт. – Меня не интересуют деньги.       Аркадий Иванович заскользил пальцами по внутренней стороне ее бедра, не прекращая смотреть ей прямо в глаза. На данный момент его интересовал лишь один вопрос, ответ на который он надеялся узнать уже сегодняшней ночью. Хотя, когда Варя прильнула со страстными поцелуями к его шее, расстегивая до конца рубашку и лаская языком обнаженные ключицы, Виргилов предположил, что опыт с мужчиной у нее уже был. Не захотев ждать до вечера, он приподнялся и, нависнув над ней, ловко стащил со стройных ножек белье. Все еще слабая девушка закусила губу и в ожидании развела коленки. Она представляла ту боль, о которой рассказывали умудренные опытом артисточки, но вместо этого ощущала только легкие прикосновения к нежным складкам. Его заинтересованный взгляд невозможно было не почувствовать. Время тянулось, рассеивало напряжение по комнате. Одобрительное хмыканье – и молодой юрист отстранился от нее, поцеловал в щеку и покинул комнату.       Варя проводила его взглядом, наполненным недоумением и теми еще не потухшими огоньками желания, что охватило ее при зыбкой мысли о близости с этим мужчиной. Только теперь она заметила некую странность в его поведении: загадочная интонация, уподоблявшая его человеку, разочаровавшемуся в жизни и в людях, пылавший похотью взор, но при этом сдержанные, дразнившие движения и прикосновения. Теперь же появилась новая причуда. Он просто так оставил ее одну в темной квартирке, ключи от которой, наверняка, забрал с собой.       Девушка подскочила с кровати и выбежала из комнаты, надеясь застать его в коридоре. Он, действительно, был там: выносил большую светлую коробку из кухни, дверь в которую никогда не закрывалась. Аркадий Иванович вздохнул, повернулся спиной к милому ангелу, что желал выяснить причину его исчезновения, и нагнулся, бережно опуская коробку на пол. Тихий девичий всхлип долетел до него и, растворившись среди четырех бледно-песочных узких стен, погиб в тишине. Варя, заворожено глядя на брюки, плотно облегавшие соблазнительные бедра, подкралась к Виргилову лишенными всякой робости шажочками. Сначала она легонько провела ладонями ниже темно-коричневого ремня, а потом, когда молодой юрист выпрямился, удивленно изогнув брови домиком, жадными ручками проскользнула вперед, схватившись за нижние пуговицы рубашки. – Я хочу вас! – шептала девушка, будто в бреду, прижимаясь щекой к светлой ткани, под которой проступали очертания лопаток. – Пожалуйста! Не уходите! Я очень хочу… хочу…       Аркадий Иванович, сжав ее запястья, медленно развернулся и взглянул на нее. Ее лицо пылало румянцем сладострастия, дыхание сбивалось и замирало, зубки немного стучали, словно жар не отступал после выпитого чая. Последнее слово она повторяла, в данный момент явно не до конца осознавая, о чем на самом деле просит. Виргилов почувствовал, как Варя осторожно, подобно ребенку, что совершал мелкую шалость, расстегивала ремень на его брюках. Бессмысленно сопротивляться ей, девушке со всем безумием, сокрытым в глубине души, возжелавшей мужчину. Он подхватил ее на руки и, прижав к стене, прошептал ей на ухо: – Успокойся, Варя, мне нужно идти: сегодня у меня практика в морге. Я вернусь вечером. – Разочарование засияло в ее глазах. Молодой юрист осторожно встряхнул ее, придерживая за плечи. – Слышишь? Вечером. А пока, думаю, ты найдешь себе занятие: в комнате на полках можешь поискать интересную книгу. Но, мне кажется, у тебя будет, о ком позаботиться. Он отпустил ее и снял с коробки усеянную мелкими дырками потертую крышку. Через мгновение из тьмы, окутавшей деревянное пространство, вынырнула пушистая знакомая мордочка. Енот выпрыгнул из коробки, принялся тереться щечками о ноги Аркадия Ивановича и проситься к нему на руки, иногда цепляясь лапками за штанину. Варя, подбежав, схватила зверька и прижала его к груди. – Тиша! – поправляя темно-синий ошейник, воскликнула она. – Но как? Откуда? – Я подумал, что в той суете, что царила среди артистов, никто сразу не заметил бы пропажу Тиши. – Виргилов незаметно прокрался к двери, собираясь уйти. – В твоем шатре были еще кролики… но, понимаешь же, всех бы я не унес. – Кролики? – девушка отступила назад, вспоминая, о чем говорил молодой юрист. – Ах, те кролики! Это не мои, просто фокусник их оставляет порою в моем шатре. – Чудно. – Он открыл дверь и, почти выйдя из квартиры, добавил. – Хотя, знаешь, мне нравятся кролики. Серьезно. Они такие… – в серебряных глазах промелькнул развратный огонек, – милые!       Дверь с невыносимым грохотом захлопнулась. Ключ заскрипел в замочной скважине ровно два раза. А дальше тишина воцарилась в квартире, ставшей новым домом бывшей гимнастки.       Виргилов вернулся, когда белое солнце пробралось сквозь тьму, и его молочные лучи пали на маленький колодец во дворе перед домом. Бившие гладкий испепеленный днем камень шаги молодого юриста разнес ветер холодный ветер. Вьющимися лентами ледяной воздух забрался под рукава темного сюртука и, пролетев вдоль лацканов, забился в ближайший проулок. Озноб подкрался к Аркадию Ивановичу еще у выхода из больницы, а теперь осень попыталась добить его своим дыханием, возбужденным ласками приближавшейся зимы. Мужчина почти забыл о том, что произошло сегодня, как вдруг земля, освещенная слезами луны, показалась ему белоснежным столом.       В медицинский кабинет плохо проникали солнечные лучи, из-за чего стены были окрашены в раздражавший глаза желтоватый цвет. За столом у маленького окна сидел Виргилов, заполняя отчеты о проведенных вскрытиях, чем должен был заниматься доктор, все время отлучавшегося по своим делам. Все мысли молодого юриста занимала только дрожавшая от жара Варя, которая осталась одна в незнакомой квартирке с голодным енотом на руках. Но еду-то он оставил для зверька. В кухне под столом, так что, она, трепетно заботившаяся о Тише, должна найти! Вопрос был в другом: что подталкивало людей, думавших в первую очередь не о себе, а о самых дорогих и близких? Какой-то не запечатленный на бумаге закон? Какие-то вечные заповеди? Нет. Ответ в двух последних словах: «дорогих и близких»! Аркадий Иванович часто встречал таких людей, поэтому твердо был уверен: утратившая всех, кого когда-либо любило хрупкое сердце, Варя – одна из них. У нее остался лишь пушистый зверек. Скорее всего, она сама забудет поесть, но енота покормит.       При этой мысли Виргилов впервые в жизни мечтательно улыбнулся, как его тут же отвлек появившийся доктор. Талантливый врач, изрядно выпивавший каждый день перед работой, надеялся в скором времени подыскать подходящую замену. Отвращение к своей должности в больнице и вечерней тайной подработке он выказывал открыто: подобно старому хитрому лису, обращался к Аркадию Ивановичу «мой дорогой друг и ученик», не слушая возражения, передавал ему бумаги и уходил. Точно так же он поступал и сегодня. Просто упомянул, что через пару часов должна прийти одна дама, желающая избавиться от плода внебрачной связи и обещающая приличную плату.       Молодой юрист не успел ничего ответить, как доктор, похлопав его по плечу, вышел из кабинета. Только стук каблуков его ботинок где-то на лестнице разнесся по коридору. Виргилов вздохнул, накинул на плечи сюртук: из окна в панике на него налетел прохладный ветер. Не так давно прямо во время очередного вскрытия врач без всяких любезностей, только с нескрываемой черной лестью сказал: «Мой дорогой друг, вы так сосредоточены, так осторожны! Право, вам надо в хирурги идти, а не в патологоанатомы…» После этого он посвятил молодого ученика в тайный способ подзаработать неплохие деньги.       Мрак постепенно сковывал больницу, в которой почти не осталось ни единой души, и никак не мог потушить тусклые желтые источники света в кабинете. Аркадий Иванович, закончив с документами, преследовавшими его везде, не только в суде, нервно расхаживал из одного угла в другой четверть часа и сжимал в руках белые перчатки. Иногда его пристальный взгляд падал на столик, где находился ящичек с приготовленными инструментами. Молодой юрист хотел пораньше вернуться к Варе, готовой в любой момент подчиниться его сладострастной прихоти. Дамочка, будто намеренно, опаздывала, тянула время, вполне возможно, ждала под окнами больницы, пока весь персонал покинет здание. Когда вслед за тонкой темной тенью в кабинет вскользнула она, Виргилов вздрогнул.       В дверях замерла высокая статная вдова тридцати шести лет, одетая в легкое бежевое пальто, под которым виднелся слегка округлый живот. Она окинула молодого юриста надменно-удивленным взглядом и, приблизившись к нему, едва коснулась губами резко очерченной скулы. Аркадий Иванович невольно сильнее сжал перчатки в руках, судорожно сглотнул и отошел к столу, чтобы еще раз рассмотреть ее с небольшого расстояния. Забавно. Беременность не похитила ее тощее телосложение: все такие же слабые нежные руки, острые плечи, впалые щеки. Она расстегнула пальто и опустила его на спинку стула, не сводя глаз с Виргилова. – Сказать, что я удивлена – не сказать ничего. – Ее низкий, чарующий голос разнесся по кабинету. – Ну-с, здравствуй, мой мальчик. Невозможно вообразить такое: нежились, нежились в постели, а потом любовничек вдруг взял и исчез на три месяца! – Я верно понимаю, что… – Аркадий Иванович, подводя ее к ширме, запнулся. – Конечно, я же говорила, что не люблю заводить сразу несколько любовников. – Ее глаза песочного оттенка холодно сверкнули. – В отличие от тебя, мальчик мой. Ну, разумеется! Куда мне до молоденькой невесты, у которой венчание со стариком через пару дней!       Виргилов пошатнулся, когда ладонь женщины, все время стоявшей за ним, прошлась между острых лопаток и замерла на затылке. Пальцы с круглыми длинными ногтями впились в кожу, до боли царапая и уподобляя молодого юриста беззащитному котенку. Легкий смех дамочки, в котором все-таки слышалась некая неприязнь к этому мужчине, ко всему, что должно было произойти. Аркадий Иванович резко обернулся и впервые в жизни посмотрел на нее, как на абсолютно чужую лицемерную женщину, будто прежде никогда не желал ее, не проводил ночи, сжимая ее в объятиях. Она изменилась: не осталось той пленительной гордости во взоре, только разочарованность. В нем? Однако, удивительно. Эта дама, уже несколько лет проводившая время в его компании, чтобы избавиться от скуки и насытить свою похоть, никогда не намекала ему на какие-либо серьезные решения. – Знаешь, наивным мальчиком ты мне нравился намного больше! – прошептала она язвительно. – Хотя, стоит признать, опыт тебе идет. – Ты решилась. Почему? – только смог вымолвить молодой юрист. – А что мне делать? Я замуж выхожу зимой. – Женщина устроилась на белом операционном столе. – К тому же, через пару лет нужно будет дочери подыскивать супруга, а там и внуки… Глупо это все!       Он невпопад кивнул и, заметив, как она дама улыбнулась и откинула голову назад, закусил до крови нижнюю губу. Очевидно, слабо сдерживавшая густые темные волосы железная заколка с фиолетовыми перышками упала прямо к его ногам. Виргилов нагнулся, поднимая ее и всматриваясь в зеленоватый камень сбоку. Это была ее любимая заколка: каждый раз, встречая и провожая его, женщина наспех сковывала ею выбивавшиеся локоны. Все напоминало ему глупый сон или жестокую шутку, одну из тех, которые обычно доводят жертву розыгрыша до сердечного приступа.       Что было дальше, Аркадий Иванович помнил смутно: он поочередно машинально брал в руки инструменты, не решался лишний раз подняться с места, чтобы случайно не столкнуться с взглядом бывшей любовницы. Ее несдержанные полукрики разносились по кабинету при малейшем прикосновении к чувствительной коже холодного железа. Боль выдирала из горла хриплые выкрики и писки, в которых невозможно было разобрать ни слова. Белевшие костяшки аккуратных коротких пальчиков, под кожей обвитые лиловыми нитями, бросались в глаза. Сладостное томление вторгалось в грудь Виргилова, когда он заметил, с какой силой женщина сжимала в руках носовой платок. Возвращалось то самое чувство, каковое он испытывал раньше, якобы случайно в порыве необузданной юным разумом похоти резко прижимая ее к стене так, что глухой звук удара спины о деревянную поверхность звенел в комнате. Ее ушибленные лодыжки, сероватые следы поцелуев с расцветавшими на коже пышными кистями вереска, рубиновые осколки на губах – все это воскресало в памяти молодого юриста.       Вскоре, когда алые пятна на белоснежном столе обратились в бордовые, крики дамы стихли. Боясь отвлечься, сделать что-то не так, Аркадий Иванович с трудом унял желание подняться и, нащупав пульс, броситься за нашатырем. Его взор на какое-то мгновение застыл на окне – было совсем поздно, он не успел бы зайти к знакомой модистке, чтобы заказать небольшой подарок для Вари. Виргилов задумался: что уже придумала девушка, ожидая его? Он обещал вернуться к вечеру, а на самом деле мог успеть домой только к полночи.       Теперь молодой юрист стоял перед высоким и мертвенно-желтым домом, всматриваясь в окно третьего этажа, где горел тусклый рыжеватый свет. Варя не спала: сидела в кресле-качалке у окна и гладила давно уснувшего у нее на руках енота. Ее глаза постепенно застилал сон, приятная слабость окутывала тело, отчего плечики вздрагивали каждый раз, когда холодные объятия ветра, влетавшего через открытую форточку, касались кожи. Аркадий Иванович не мог насмотреться на нее, такую прекрасную и хрупкую, будто белая с персиковыми оттенками роза, что распускалась на морозе. Она ждала Виргилова и, кутаясь в тонкое одеяло и кладя на стол только что прочитанную книгу, посматривала в окно, но почему-то не замечала его. Сонным взглядом Варя искала его где-то вдали и печально вздыхала, вновь смотря на дрожавшие от каждого порыва воздуха ушки зверька.       Аркадий Иванович сделал шаг и собрался уже войти в подъезд, словно все события сегодняшнего дня разлетелись и никогда больше не коснулись бы его. Неожиданно он посмотрел на свои руки, которые, как показалось ему, были в запекшейся крови невинного существа, возможно, в будущем доказавшего всему миру, что право на жизнь было дано ему не зря. Возможно. Следы преступления отчетливо проступили на ладонях Виргилова, под его ногтями, и, как он думал, не смылись бы через несколько десятков лет. Он довольно часто помогал женщинам, решившим избавиться от плода насилия или неосмотрительности, и до сегодняшнего дня не чувствовал себя палачом. Сейчас же все молодой юрист не верил самому себе, потирая ладони в надежде скрыть алые следы, и с ужасом осознавал, что именно сделал. Он отнял не простую жизнь очередного дитя, к которому не имел никакого отношения, нет. Он избавился от того, кто был, может, и крошечной, но все-таки частицей его плоти. Не было инструментов в руках, не было перчаток, а кровь все сочилась по линиям на его ладонях.       Едва поднимая ватные ноги, Аркадий Иванович ступал по лестнице, на ходу расстегивая сюртук и срывая галстук. Он все думал, что произошло бы, если дама не явилась бы к нему. А что произошло? Скорее всего, она, надеясь обмануть будущего мужа и ускорить свадьбу, просто забыла бы о том, кого сама затащила в пучину разврата. Виргилов, будучи наивным мальчишкой, понял, что эта женщина не способна быть искренней. Чего же он ожидал от нее, дамы воспитавшей такую же похотливую и лживую дочь? Об этом молодой юрист знал не понаслышке. Также женщина воспитала бы и его ребенка, а, вполне может быть, намного хуже. Хотя, стоило заметить, какое теперь это имело значение: дама, через несколько часов пришедшая в себя, наверняка, была уже дома? Единственное, что она запомнила, что беспокоило ее – прикосновение холодных инструментов.       Виргилов прикрыл дверь, тихо провернув пару раз ключ в замочной скважине, будто не хотел, чтобы Варя услышала и, как утром, набросилась на него, прожигая пылающим желанием взглядом. Мужчина со злобой сжал пачку денег, лежавших в кармане сюртука, медленно вошел в комнату и, не глядя на спящую девушку, убрал их в деревянную шкатулку, спрятанную за книгами. Затем резко развернулся на каблуках и увидел одну из самых милых картин в своей жизни – красивую девушку, спавшую в кресле в обнимку с енотом. Совсем чуть-чуть она не дождалась, провалившись в царство Морфея. Аркадий Иванович, переложив зверька в выделенную для него корзинку с маленькой подушкой, осторожно поднял на руки Варю, чтобы перенести ее в кровать. Вдруг ее ресницы дрогнули и распахнулись через пару секунд. Блестящие восхищением глаза, в глубине которых смешались нежные лепестки фиалок и голубые нотки летнего неба, встретились с взором, впитавшим сияния первых снежинок, неожиданно ворвавшихся в город ноябрьским вечером, и обрамленных свинцом сентябрьских предгрозовых облаков.       Как только Виргилов опустил девушку на кровать и отпрянул от нее, терпеливо снимая одежду, она вскрикнула, словно он собрался вновь покинуть квартиру. Он ухмыльнулся, задернул штору, проведя кончиками музыкальных пальцев по шелковой ткани, повесил на спинку стула рубашку и, когда уже его брюки с завораживающим шорохом упали на холодный пол, замер. Игру, страстную и нерегулируемую правилами, нельзя было остановить ни через пару минут, ни через несколько часов. Мужчина дал Варе последний шанс, чтобы, обдумав все, отказаться от участия в сладострастной пытке. Да, Аркадий Иванович позволял ей самой выбирать. Но с каждой секундой мысль о том, что он в любом случае возьмет ее, брала верх над разумом. Иллюзия выбора – вот способ управлять людьми! Девушка, закусив губку, принялась расстегивать пуговицы на коротеньком цирковом платьице. – Тебе стало легче? – Виргилов навис над ней. Вскоре его левая рука нырнула меж разошедшейся в стороны ткани и коснулась обнаженной груди. – Проказница: белье-то не надела!       Варя повернула голову в сторону окна, чтобы он не увидел смущение, залившее краской ее щеки и обратившее в стекло прекрасные глаза. Пальцы онемели в попытке расстегнуть последнюю пуговицу, замерли на уровне его пояса и дрогнули, случайно коснувшись разгоряченной желанием мужской плоти. У девушки не осталось сил, чтобы снять сковавшее стройное тело платье. Она прикрывала глаза, чувствуя, как от влажных узоров, что выводил язык молодого юриста на ее груди, кожа покрывалась мурашками, и как в коленки ударял приятный холод, дрожью разносившийся по ногам и впивавшийся в лодыжки. Поддаваясь немного вперед, Варя скользила пальчиками вверх-вниз, будто намеренно дразня его.       Аркадий Иванович уткнулся носом в ее спутавшиеся на подушке локоны и что-то прошептал, аккуратно прикусив мочку уха, дабы не зацепить маленькую серебряную сережку. Вмиг горячее дыхание, ласкавшее пылающие пунцовые щеки, зацепило шею и рассеялось в теплом воздухе, наполненном ароматом одеколона. Коленом мужчина развел ее ножки и, устроившись между ними, окинул оценивающим взглядом прекрасную жертву похоти. На матово-розовой коже карминными розами, с которых осыпались вишневые лепестки, загорались следы поцелуев. Недовольный хрипловатый стон, разжигаемый в иссушенном страстью горле, вырвался из груди юного создания. Она неловко двинула бедрами навстречу Виргилову, вызвав у него мрачный тихий смех, подобный шипению змеи.       Тепло внизу живота разлилось вновь, когда ладони мягкими круговыми движениями прошлись по коже и спустились к заветному холмику. Невыносимо горячо. Непростительно медленно. Влажный бутон требовал вторжения твердевшей плоти, едва касавшейся нежных складок. Мужчина плавно толкнулся в нее, но вскоре, забывая о нежности, необходимой в данный момент, позволил себе резкие движения, которые так возбуждали его прежних любовниц, уставших от осторожностей других мужчин. Лишь заметив, как слезы выступили на глазах Вари, до крови закусившей губу, чтобы не закричать от боли, Аркадий Иванович опомнился. Замедлился, исступленно целуя ее лицо, обводя языком аккуратные уголки рта, и запустил руки под лопатки девушки, обнимая так крепко, будто она могла вырваться из его объятий.       Время тянуло стрелки часов вперед, словно в вечном забеге соревновались день и ночь, терзая друг друга то золотыми, то серебряными лучами. Варя, привыкшая к пульсировавшей внутри плоти, училась отвечать на настойчивые движения. Сознание постепенно сгорало в огне сладострастия. Удовольствие уподобляло реальность сну, во время которого тело, охватываемое желанной дрожью, немело. Пламя, царапавшее горло глухими стонами, погасло, когда чуть больше, чем через три четверти часа, холодный воздух ворвался в легкие после глубокого вдоха. Уронив голову на соседнюю подушку, Виргилов несильно сжал в руках пальчики девушки, чтобы хотя бы ненадолго привести ее в чувства. Она только блаженно улыбнулась, не смея даже открыть глаза и встретиться с тьмой, окутавшей комнату.       Лишь утро позволило Варе, больше всего на свете боявшейся ночного мрака, распахнуть украшенные пушистыми ресницами очи. Рядом лежал Аркадий Иванович и с нескрываемым упоением изучал взглядом дивные черты ее хрупкого тела. Казалось, он вовсе не спал, довольствуясь результатом своей коварной игры. Мужчина, опьяненный победой, перебирал в руках ленточку цвета морского дна, прорезанного матовыми лучами света, и поминутно оставлял свежий след поцелуя или, точнее выразиться, укуса на левом плечике девушки.       С того дня все свободное время молодой юрист проводил в маленькой уютной квартирке в обществе прекрасной любовницы. Так осень, осыпавшая золотом город, что был построен на крови, сменилась седой зимой. Под конец ноября, когда Виргилов почти на неделю оставил Варю одну наедине со скукой и воспоминаниями о проведенном времени вместе, выпал первый снег, который, как ожидали многие, не растаял через несколько дней. Белые хлопья неслышно спускались на землю под покровом ночи и, как только их начинал гнать ветер, царапали холодом каменные дорожки во дворе.       В тот вечер уставший Виргилов вернулся поздно и, оставив на вешалке в коридоре темно-синее пальто, усыпанное бриллиантами, что сверкали и гибли в свете ламп, тихо прошел на кухню, где послышался треск разбившейся посуды. Услышавшая хлопок двери Варя выскочила и прямо в узком проеме накинулась на молодого юриста, заставляя его отступить назад и прижаться спиной к светлой стене. Поежившись от ледяных капель, упавших с коротких темных волос мужчины на шею, к которой она прижалась щекой, девушка хихикнула. Растерянным от радости взглядом она пробежалась по очертаниям его лица. Так мучительно долго не появлялся, что едва ли Варя могла вспомнить вкус его поцелуев. Так жестоко разрывал ее сердце, словно недовольный творец терзал старый черновик. Не желая ничего слышать, она схватила Аркадия Ивановича за руку и потащила на кухню. Мятный запах чабреца слился со сладким ароматом булочек с корицей. Молодой юрист потер переносицу и устроился на стуле возле окна, чуть запрокинув голову. Черные, будто смоль, опущенные ресницы задрожали, когда тень Вари, закрывавшая его от света, исчезла. Веки, словно налившиеся свинцом, не поднимались. Аркадий Иванович вытянул руки вперед, ища фигуру девушки чувствительными кончиками пальцев, редко лишенными защиты в виде перчаток. Она, накрыв на стол, подошла к нему вплотную, позволив обнять себя за талию. Вдруг совсем неожиданно для Вари мужчина уткнулся лицом в маленький животик и улыбнулся, из последних сил сдерживая слезы, что подступали к белевшим глазам лишь два раза. В этот раз он стерпел. – Варенька! Милая моя, хорошая моя, – шептал он в бреду, – я сделал все, что мог… Она стоит на своем, все проклинает. – Ну, это не страшно. Да? – девушка терялась: в душе все еще жила маленькая, неубитая презрением надежда. Она гладила его по голове, поправляла короткий локон, все время выбивавшийся и падавший на лоб молодого юриста. – Все ведь наладится? – Конечно… Конечно, любимая моя!       Бархатный голос Аркадия Ивановича на последнем слове охрип, будто кто-то темный, неизвестный, но всегда следовавший за ним, схватил дубину и с невероятной силой ударил по его горлу. Как мужчина хотел верить в то, что все могло измениться в один миг, и мать, мечтавшая породниться с уважаемым во всем Петербурге княжеским родом, отказавшись от этой бессмысленной затеи, приняла бы Варю. Безумно. Невозможно. Приличия требовала гордая душа женщины, однажды отдавшейся другому господину за несколько месяцев до венчания. Мысль о невестке-бесприданнице убивала ее быстрее, чем новость о появлении на свет внука в ближайшем будущем. Сегодня, когда Виргилов в третий раз за несколько недель явился к ней с просьбой смириться с его решением, она, обещая лишить наследства, прогнала его. Искавшая в жизни ничего, кроме богатства, мать не слышала его.       Едва похоронив мужа, она потратила последние деньги на покупку какого-то ожерелья, чтобы на очередном приеме вселить в сердце давней знакомой зависть. Теперь же, видимо, осознала свое положение и захотела исправить это: мерзкими манипуляциями добилась отставки одного прокурора и внимательно проследила, чтобы должность досталась старшему сыну. Так Аркадий Иванович смог выкупить еще одну комнату, где Варя смогла заниматься вязанием, не боясь что-нибудь потерять. Вот только взамен мать потребовала у него слишком дорогую плату – она приказывала ему незамедлительно избавиться от ребенка.       Кошмар, пережитый в начале осени, вновь превращал его жизнь в изорванное полотно, где не было места пятнам радости и счастья. Виргилов представлял, как подходил бы к Варе, чтобы уговорить ее отказаться от дитя, которого она ждала с нескрываемым блеском в фиалковых глазах. Он помнил, как в порыве всепоглощающего желания, когда человек не способен контролировать себя и, следовательно, лгать, Варвара, прижимаясь к нему, просила подарить ей ребенка. Нет, молодой юрист не решался после того, как мечта девушки начала сбываться, заговорить с ней об аборте, даже думать не смел. Последней каплей стал случайно обнаруженный беленький чепец, связанный специально для младенца. Держа его в руках, Аркадий Иванович видел перед глазами, будто во сне, как Варя нянчилась бы с малышкой. Она хотела дочку – это мужчина знал точно. В разговорах все чаще мелькала фраза о том, что было бы чудесно наблюдать за крохой, игравшей в куклы.       Виргилов поднялся со стула, заглянул в наивные глаза девушки и сгреб ее в объятия, качая, как маленькое дитя. Она боялась позора, каковой пал бы на нее после рождения внебрачного ребенка. Стоило только ворчливой соседке узнать всю правду, как новость о молодом успешном юристе, содержавшем беременную любовницу, которой бы сразу присвоили звание блудницы, разнеслась бы по всему городу.       Выход был найден – бессмысленная свадьба Варвары и Алексея Ивановича. Предложение это, стоит заметить, было не от самого Виргилова, сразу же после бракосочетания увезшего молодую жену обратно в квартиру, словно знал, о чем думал его брат. Только оказавшись наедине в комнате с облаченной в белоснежное свадебное платье девушкой, Аркадий Иванович не устоял перед соблазном. От тяжелых вздохов так соблазнительно вздымалась ее грудь, что невозможно было остаться равнодушным. Он остановился за ее спиной и, расшнуровывая ленты на платье, принялся покрывать поцелуями матовую шейку. Белая легкая ткань, шурша, упала на ковер. Варя осторожно опустилась на кровать, ожидая, когда вся одежда Виргилова будет отброшена в сторону. Привыкшая удовлетворять его похотливые желания, девушка отдавалась ему и теперь, готовясь стать матерью. – Ты по-прежнему хочешь попробовать это? – она легла на бок, закусила губу и с надеждой во взгляде посмотрела на него. – Это разве приятно? – Не бойся, – мужчина одной рукой ласкал маленький комок нервов, а второй – скользил вниз по спине, готовясь проникнуть между двух округлостей, – если тебе не понравится, мы больше не будем повторять. Обещаю!       Тогда она закусила губу, часто дыша, прижалась к нему и что-то промолвила, когда тепло разлилось внизу живота. Варя наивно полагала, что Аркадий Иванович ворвется в нее сразу, терзая и каждым новым толчком вызывая боль. Он медленно проникал в нее и доводил до края безудержного наслаждения…       Виргилов, погрузившись в воспоминания, не услышал стук в бежевую дверь. Через несколько минут в ванную, залитую золотым светом, вошел Михаил с дневником в руках. Мужчина окинул его холодным взглядом, как будто ожидал, что сын, изучив записи матери, потребует от него объяснений. Все шло по плану: молодой человек уже узнал праву о своем отце, прочел дневник, оставалось только открыть ему последнюю тайну. И, возможно, Аркадий Иванович охотно поведал бы о ней, но, как известно, за любые знания человек вынужден расплачиваться. Единственная проблема в том, что от доктора в качестве платы требовались не деньги. Безумие – вот истинная цена достойных знаний.