Рады приветствовать в аду

Кажется, с момента ухода Дазая прошло не больше месяца, однако Накахара не выходил из дома уже несколько недель. Под его глазами красовались два темных синяка, явно вызванных тяжелым недосыпом, в руке он сжимал уже наполовину опустошенную бутылку с недорогим вином, которое совсем недавно ему прислал по почте дядя, с просьбой передать это матери с запиской о чем-то. Записка была брошена в мусорное ведро не прочтенной, бутылка открыта и почти опустошена, а собственной матери он написал в сообщении лишь: «Дядя просил передать привет». С каких пор Чуя Накахара стал таким циничным и ненавидящим окружающих? Каждый день к нему в дверь стучит та миловидная блондинка, имя которой рыжий уже позабыл из-за обычного наплевательского отношения. Она предлагает взять распечатки с курсов или позаниматься вместе, однако Накахара лишь отвечает, что болен и не хочет ее заразить, а иногда и вовсе молчит, стоя под дверью до тех пор, пока несчастная не оставит распечатки у порога и не уйдет. Признаться, ему было ничуть не жаль, ведь вся его голова была занята лишь одним человеком – Осаму Дазай. Он не помнил, с каких пор начал так переживать, когда началось его наплевательское отношение даже к самому себе. Однако, он унывал. Впервые за всю жизнь Накахара плакал, ведь человек, которого он ненавидел и в то же время почему-то обожал – просто взял, и испарился. Не «здравствуйте», не «до свидания». Чуя до сих пор прокручивал у себя в голове последние сцены их разговора. Ему казалось, он вот-вот сам опрокинет бутылку спиртного и отправится на поиски того самого «Ада», о котором вечно твердил Дазай. Принц Ада, а может Король Подземелья? В подобном опьянённом состоянии, сколько бы не хмурился Чуя, сколько бы не хватался руками за голову – не вспомнил бы, как изначально ему представился брюнет. Рыжеволосый сжимал руки в кулаки, давил ногтями в ладони чуть ли не до крови, однако понимал, что как бы сильно он не хотел увидеть Дазая, как крепко не желал бы самостоятельно отправится на поиски места, куда ушел другой – все это тщетно. С каждым днем это все больше и больше походило на бред сумасшедшего. Бессонница брала вверх и начиналась лишь с малого недосыпания, но теперь он просыпался в рекордное время – 3:18 ночи и не мог более сомкнуть глаз. Дождь утомительно шумел и Чуя резким рывком с грохотом захлопнул открытое настежь окно. Его разум был действительно полностью опьянен, однако не спиртным, а человеком. Тело могло быть опьянено лишь алкоголем, в то время как мысли – человеком. Накахара не желал принимать собственные чувства, внушал себе ненависть к улыбке брюнета, от которой был просто без ума. Он уверял себя, что ненавидит те самые руки, которые помогали ему встать после очередной ночи, проведенной у унитаза. Да, рыжеволосый часто пил, от этого в его подростковом организме бушевала энергия, но после становилось невыносимо плохо и Накахара сбился со счета, сколько ночей просидел в ванной комнате, одну за одной глотая таблетки от тошноты. Он наконец забрасывает телефон в дальний угол кровати и устало закрывает глаза. Алкоголь и вселенская усталость мешались в коктейль неприятных чувств, тяжести в ногах и просто нежелания существовать некоторое время. Конечно, Чуя всегда умел скрывать боль или переживания за маской безразличия. На его лице постоянно была та самая «маска», от которой он избавлялся лишь тогда, когда оставался наедине с самим собой. Тогда он мог наконец позволить себе громко рассмеяться, горько заплакать или вдоволь пошвырять подушки от переполняющей злости. Дазай Осаму и Чуя Накахара были совершенно разными личностями, наверное, только это и стало причиной бурной реакции рыжего на их «последнюю» встречу. Чуя был как огонь - мечущий, эмоциональный, резкий и до невозможности спонтанный, в то время как Дазай – холодный, спокойный и бдительный. Накахара был будто нетерпеливый зверек, а Осаму – хищник, томно выжидающий жертву часами сидя в кустах. На уроках физики, будьте уверены, говорят, что противоположно заряженные частицы притягиваются. Вот так оно и было. Совершенно разные люди притягиваются друг к другу чаще и сильнее, нежели те, у кого почти идентичные увлечения. Ведь всегда интересно узнать что-то новое о своем партнере, друге или товарище. Но сейчас такой возможности не было и жизнь Накахары не то, чтобы приобрела серые тона, - она в них нырнула с головой. Раньше Чуя не подозревал, что какой-то человек сможет вызвать у него бурю отрицательных, но в то же время положительных и теплых эмоций, однако узнав об этом – теперь отнюдь не хочет выпускать из рук возможность общения. Чуя Накахара был гордым человеком, потому ему было очень трудно смириться с тем, что ему может быть дорог кто-то. Самообман доводил его до срывов и изредка он часами валялся в кровати. Рыжий почти не использовал больше фотоаппарат, оставив пылится на верхней полке тумбы. Он потерял интерес к фотографии, академии, но не к алкоголю. Блондинка не раз утверждала, что вся его одежда пропахлась алкоголем, и когда он решался выйти в академию и просидеть несколько пар, уныло вглядываясь в присутствующих – его выгоняли из аудитории за приторный запах алкоголя. Казалось, этот «аромат» навсегда въелся в несчастного, но Чуя не жалел. Он не жалел себя, он желал Дазая, не понимая за что. Просто ему казалось, что брюнетистый сверстник сейчас переживает более трудные времена, что было отнюдь не так. Накахара лишь изводил себя больше, что переходило в паранойю. Чуть ли не каждую ночь ему казалось, что Дазай нависает над ним и через мгновение-другое разбудит его легким прикосновением и скажет, что завтрак готов. Осаму не умел готовить, но именно сейчас Чуя продал бы даже свою обожаемую коллекцию алкоголя. Хотя, может, не всю, конечно, но определенно большую часть. Накахара лежит на кровати, укутавшись в одеяло. Он дрожит, то ли от того, что жутко перебрал с алкоголем в очередной раз, а может попросту потому, что его вновь коробит от понимания абсурдности происходящего и собственного одиночества. Все появилось и пропало так быстро, что Чуя не мог понять, произошло ли это по вине его самого, Дазая или сил свыше (хотя, если Осаму принц Ада, тогда были бы «силы сниже»). Эта шутка заставляет улыбнуться рыжеволосого впервые за долгое время. Он поджимает ноги, скидывая подушку на пол. Зимние дни сменились дождливой погодой. Кажется, было совсем недолго до весны, или просто погода как никогда разбушевалась, переменилась и спуталась. Он аккуратно ступает на пол босыми ногами и изрядно пошатываясь, выдвигается в сторону кухни. Чуя хочет что-то выпить, кроме алкоголя за долгое время он хочет молока или хотя бы слабо-газированной воды. На его голову опускается шляпа, которую теперь Накахара снимал лишь когда ложился в кровать или принимал душ. Единственное напоминание о Дазае радовало глаз рыжеволосого. Он вздыхает, опускаясь на не менее холодный пол, чем его ноги. В руках держа упаковку скисшего молока, а на лице удерживая печальную и не спадающую ухмылку. Кажется, Накахара понял, что ему следует делать. Часы, дни раздумий не пошли ему во вред, или, может, на пользу, ведь Чуя теперь хочет в Ад. С детства ему привили религиозные наклонности, молитвы и писания утверждали о богах, Раю и, конечно же, Аду. В Ад попадали грешники, а в Рай те, кого готов был простить Бог, или кто был на тех небесах, кто заправлял этим цирком актеров? До недавних дней Накахара не углублялся в религию, критично считая ее жалкой подделкой, однако теперь он серьезно относился к этому и был уверен, что если что-то натворит, то обязательно попадет в Ад. Стоило лишь сделать это «что-то» и…Умереть? Теперь было все решено. «Сделать что-то плохое и умереть». Не важно как, не важно что именно, но он должен был сделать это прямо сейчас, потому что с каждым мгновением его невыносимые боли в груди становились все сильнее, а опьянение, поражающее тело и разум все крепче. Кажется, спонтанное решение о попадении в Ад ударило ему в голову именно тогда, когда Накахара был в алкогольном опьянении, однако нет. Это предложила блондинка. «Скажи, если кто-то тебе дорогой находится очень-очень далеко, а ты в нем нуждаешься, то что бы ты сделала?» — тогда Накахара положил голову на парту и тяжело выдохнул. Он смотрел не на собеседницу, а на то место, где восседал Дазай в тот самый первый раз, когда Накахара заметил его в аудитории. Ему до сих пор казалось, что это какая-то шутка и Осаму вот-вот выйдет из-за двери с хлопушками, тортом и криками о том, что все это был чудесный и продуманный розыгрыш. Чуя долго бы дулся, обижался и отворачивался, но глубоко в душе был бы счастливее любого человека на планете. Однако из-за двери никто так и не появлялся, а блондинка недолго думая, говорит четко и прямо: «Думаю, я бы пошла за этим человеком. Как бы далеко он не был и сколько бы мне не пришлось преодолеть трудностей – если мне этот кто-то действительно нужен» — она как обычно лучезарно улыбнулась, тепло и неимоверно ласково вглядываясь в голубые глаза рыжего одногруппника, в ожидании того, что он вот-вот скажет что-то милое или хотя бы поблагодарит. Однако до нее донеслось лишь «Понятно». Значит, ему оставалось лишь одно. Последовать совету одногруппницы и сделать что-нибудь ужасное. Нет, не перестать пить, конечно, что-нибудь менее ужасное. Он быстро встает с пола и оставляя упаковку с прокисшим молоком рядом с холодильником, руководствуясь тем, что молоку хуже не сделает уже практически ничего. Он накидывает на себя свитер, а на плечи пальто. На ногах были узкие джинсы – единственное, что оставалось у Накахары из чистых вещей. Запрыгивая в кроссовки, он прощается с домом, мысленно благодаря кровать за отличные сны (но не в последнее время), холодильник – за вкусную еду, а ванную – за отличные и теплые принятия душа. Дверь с грохотом захлопывается и Накахара уже никогда не вернется в этот дом. В руке он держит наполовину опустошенную бутылку вина, в другой –помятую газету, которая в скором будущем полетит мимо мусорного бака. Так ей! Это то, с чего Чуя начнет свои ужасные поступки для того, чтобы очутиться в Аду. Должно было хватить ночи. Из бутылки был сделан большой глоток и рыжеволосый с трудом глотает, резко вскидывая голову к темному небу, где ярко мерцали звезды, а луны не было, а может быть она была скрыта тучами? Все равно. Мимо проносились машины и резкие порывы ветра били Чуе в лицо, взъерошивая неухоженные длинные волосы. Он любил их, любил и всегда расчесывал, но теперь они были спутаны. Длинные рыжие волосы, ранее всегда собранные в тугой хвост сзади, теперь совсем небрежно падали на плечи Накахаре. Когда самовлюбленный дурак начинает себя запускать? Когда безответно влюблен. Пройдя квартал, он вдруг неожиданно для самого себя срывается с места и устремляется к дороге, куда мгновенно выскакивает и становится точно посередине. Впереди машина с яркими фарами, кажется, водитель сигналит, а Накахара лишь устало, однако гордо смотрит на капот красной машины, которая вот-вот встретится с ним и в лучшем случае, подарит пару ушибов. Водитель ударяет по тормозам ногой, не переставая сигналить, высовывается из машины и чудом успевает затормозить перед подростком. — Малой, ты жить передумал? Дурак, дурачье, идиот, свалил с дороги пока я не вышел и не заставил уйти. Умирай там, где невинных людей не посадят за это, придурок! — мужчина, высунувшийся из окна, кричит, однако рыжий не проявляет ни малейшей реакции. Сзади раздается точно такой же скрип тормозов, как и мгновение назад и слышен грохот. Звук разбитого стекла и крика какой-то женщины. Что творит Накахара? Машина сзади врезалась в ту, что остановилась возле Чуи в нескольких сантиметрах. — Ублюдок, включай боковые фары, когда останавливаешься, упырь вонючий! — голос раздается из машины сзади. — Милый, дорогой, не нервничай, давление снова поднимется и как ты будешь вести нас? — Как-нибудь, но морду тупорылому я подправить обязан, — звук открывающейся двери. Чуя продолжает непоколебимо стоять посреди дороги, мимо него проносится машина в противоположном направлении от двух столкнувшихся перед ним машин. Она точно так же взъерошивает его волосы. — Мудак, я тебе сейчас все зубы пересчитаю. Я деньги зарабатываю не чтобы чинить машину после таких ублюдков, как ты, — мужчина из машины сзади подходит к красной и распахивает водительскую дверь. Кажется, он совсем не замечает виновника произошедшего, а может доберется до него, но попозже. — Эй, да не я виноват в этом! — восклицает другой, когда его силой начали вытаскивать из машины. Мужчина пытался хвататься за руль и сиденье, но это ему не помогло. Только сейчас Накахара заметил, что кричащий на него минуту назад мужчина был облачен в светлую одежду, а сам был до невозможности худощав. Его блондинистые волосы были чертовски густы, а длинный шарф доставал почти до колен. На нем были незнакомые ему иероглифы. Хотя, если задуматься, когда-то он видел точно такую же надпись в какой-то книге. «Ка-ми-кад-зе», — проговаривает по слогам в мыслях рыжий и опускает голову. В каком-то смысле ему нравилось это слово, но в то же мгновение оно было таким устрашающим. Как он мог забыть летчика его страны? Наверное, лишь потому, что иероглифы были старые, теперь язык был усовершенствован и большую часть заменили. Или он оправдывается перед самим собой? — Ну, ну, оправдывайся, а в аварии виноват водитель, или тот, кто изобрел колесо? Ищи виноватых дальше, упырь, — уже не крича, ворчит более увесистый водитель второй машины, все так же держа за шиворот первого. Несчастный извивался как змея, пытался вырваться из хватки, но вскоре прекратил попытки. — Довольно, — голос подал Чуя. Первый и второй водители в один миг синхронно обернулись к нему и в оба уставились на говорящего. Накахара делает последний глоток из бутылки, прокручивает ту в руках, ступает ближе и с треском разбивает ее о капот первой машины. Стеклянные дребезги разлетаются в разные стороны, а среди двух мужчин повисла тишина. — Ищите виноватого? А виноват тут я, — на лице расплывается привычная ему издевательская улыбка. Где-то в районе шеи начинает неистово болеть, однако он лишь полагает, что туда попало стекло, не решаясь проверить, так ли это. Накахара ступит ближе и размахнувшись, ударит по стеклу кулаком. Вновь треск, кровь и такая же ужасная боль в руке. — Чертёнок, ты что себе позволяешь?! — первый водитель машины пользуется ситуацией ступора второго и резко вырываясь из хватки, прижимает к своей же машине Чую, — Жить надоело? — А ты не понял? Да. Мне нужно в Ад. Убей меня, убейте меня пожалуйста, — вдруг не выдерживает Накахара, по его щеке катится слеза. Дни, проведенные в доме, истерики и алкоголь играют с его нервами плохую шутку. — Что он такое говорит? — второй водитель, кажется, оклемавшись, берет за плечи первого, будто ожидая, что блондин вот-вот замахнется на подростка и выбьет из несчастного всю дурь, — Какой Ад? Мальчик, где твои родители? — Пожалуйста, просто убейте меня. Я хочу в Ад. Мне нужно туда, — голос Чуи дрогнет и будет звучать все более умоляюще. — Эй, а это не тот Накахара, о котором говорила дочка? — из машины показывается голова красноволосой женщины, скорее всего жены второго водителя, который был еще минутой назад агрессивнее любого дикого животного. — Чуя? — знакомый голос режет воздух и уже через мгновение на улицу появляется худощавая блондинка. Она бросается к такому же блондинистому водителю, всеми силами стараясь оттолкнуть его. В этом поможет ее отец, оттаскивая мужчину от Накахары, давая возможность несчастному глотнуть немного воздуха, что было для него совершенно не в радость. — Ты что творишь, Чуя, что происходит? — срывается на крик девушка. Он все так же не помнит ее имени. Да и зачем ему знать его? Сейчас он оттолкнет ее и убежит, больше не показываясь на глаза ни ей, ни всей академии. — Ты снова пил? Сколько можно? Что с тобой происходит? — блондинка не сдается, не обращает внимание на возмущенный крик водителя красной машины, и даже на то, что Накахара всеми силами пытается отпихнуть ее, девушка касается его руками и старается обнять. — Не трогай меня, — он не смотрит на нее. Чуя смотрит на длинный чудесный шарф с аккуратно вышитыми иероглифами. Ему нравилось. Кажется, это была единственная вещь, что порадовала его за последний месяц. — Где твой фотоаппарат? Ты всегда носил его с собой! Ты никогда не надевал эти шляпы, никогда не выбирал такой стиль одежды и ни разу не вел себя так. Ты пил, я прекрасно то знаю, но не пил так много, —блондинка продолжает, беспокойно глядя на его правую руку. Она была в крови и намочила рукав пальто. Алая жижа теперь капала на землю, ботинки одногруппницы и такую же красную машину. — У тебя кровь! Накахара, очнись ты уже, прекращай психовать. Что бы у тебя не случилось, в первую очередь ты обязан заботиться о себе. Чуя, ты меня слышишь? — он впервые видит, чтобы она кричала. Впервые увидел на ее глазах слезы, но знал, что она плакала каждый день. Однако внутри него ничего привычно не сжалось, кажется, Накахаре было плевать. — Мне нужно в Ад. Ты сама говорила, что ты бы пошла к человеку, если он тебе дорог! Сама говорила! И я уйду, отпусти, — Чуя резко дернет рукой, кровь брызнет блондинистой одногруппнице на щеку, а сам рыжеволосый отшатнется от машины. Кажется, он заслужил лучшее место в Аду. Или нет? Почему-то ему не хватало еще чего-то. — Какой Ад? Что ты говоришь? Накахара вдыхает полные легкие воздуха и убегает. Бежит со всех ног как можно дальше. Он не хочет больше видеть эту теплую улыбку одногруппницы, не хотел видеть ее взгляда, который был таким нежным только для него. На других она не смотрела так, не дарила им чудесную и лучезарную улыбку. «Подумаешь, найдет еще того, на кого будет смотреть точно так же». В пальто становилось невыносимо жарко, то ли от того, что рука до сих пор кровоточила, а может, от того, что он бежал уже не менее десяти минут. Дыхание начало сбиваться еще на пятой, но он продолжал, пока его ноги не сбились и он не повалился на землю. Следовало перевязать руку. Хотя, зачем? Он ведь планировать умереть? Дазай говорил, что тех, кто умирает от своих рук – обязательно отправляют в Ад. Хотя, может быть брюнет просто шутил? Накахара не может вспомнить. Чуя видит мост. Он был не таким большим, как другой в Осаке, однако его размеры так же поражали многих туристов. Чуя никогда не был тут, но то и к лучшему. Его тело никогда не найдут, а если и найдут, но будет уже не важно. Следователи поставят точку над пунктом с самоубийством, родители поплачут, а он будет рядом с Осаму. Когда он ступит на мост, его рука онемеет так сильно, что у него начнет кружится голова. Рана не такая глубокая, но кровь идти совсем не переставала. В ушах до сих пор стоял крик девушки: «Позаботься о себе». Как же это смешно. Позаботиться о себе, когда ты на шаг от смерти? Каким же надо быть дураком? Тогда он в последний раз оглянет город, напишет маме о том, что перестал пить, взглянет на темное небо, на шумящую внизу воду и вздохнет. Он не сможет всплыть, ведь рука не позволит ему даже подержать карандаш. В лучшем случае он бы разбился о камни, но в худшем придется тонуть. Он берется за высокое ограждение лишь одной рукой и смотрит вниз. Голова начинает кружиться, в глазах все превратилось в насмешливую картину художника, который добавил много воды в краски и они растеклись по всему творению. Ноги машинально становятся ватными и неистово подкашиваются. Он должен. Чуя сделает это. Одна нога. Потом вторая. Он почти залез. Все его тело трясло, а сам он шатался из стороны в сторону, будто легкий кораблик посреди бушующего моря. — Эй? — сзади раздастся знакомый, но чуточку хрипловатый голос, — Чуя? Накахара, стой! Чуя вздрагивает. Голос действительно знаком. Тот самый, который он жаждал услышать такое долгое время. Однако, рыжий не решается повернуться еще несколько мгновений, решая ждать. Он обязан был убедиться в том, что это не очередной бред, не очередной выброс его фантазии или умирающего мозга, который хотел спасти «хозяина» любой ценой. — Ты что вздумал? Это Дазай. Дазай Осаму. — А? — рыжеволосый поднимает тонкие брови идентичного цвета, как и его длинные волосы. Его захлёстывает счастье. Когда он повернет голову, то увидит Дазая. Ему стоило лишь слезть с ограды и…Нога соскальзывает с мокрого ограждения и Накахара вдруг падает. Чуя слышит, как брюнет кричит ему что-то так сильно, что в груди становится больно. Но он падает вперед, к шумящей воде, камням и своему приближающемуся отражению. Это конец?