нирвана

Слова – простые Либо совсем без слов. Когда солнце остынет, Мы пальцами будем его тепло Собирать и друг другу дарить на память. И улыбок лимонных Печальный, счастливый свет – Это отзвук «ты дома», Тебе долгожданный «привет». Этот мир мы придумали сами. [c] Эвиг Кайт

years & years – without

Дышать в пределах этих стен – так же невыносимо, как дышать пылью прокуренного города; как ступать по лужам на его асфальте, поднимать голову к раскроенному радиацией небу, маковыми зернами собирать блики на исцарапанных стеклах и окнах домов, смотреть вслед проезжающим мимо автобусам. Как курить, не затягиваясь, и пинать ногой пустые стеклянные бутылки, смиренно наблюдая, пока они укатываются куда-то к канализационным люкам. Минхен держит тонкий поднос с двумя сервизными чашками, из которых валит непрозрачный белый пар, чем-то напоминающий Донхеку дым его собственных сигарет. На фоне не хватает только классики – тихой, нетривиальной, этих монохромных градаций серого, пыли и царапин на одной из старых пластинок. Минхен снова садится напротив. На нем все та же простая белая футболка, а руки обвиты ветками вен, как тонкими-тонкими ядовитыми змеями; и Донхек думает: «Здесь так много солнца», думает: «Интересно, если я закрою глаза прямо сейчас, все останется прежним?», думает: «Я так сильно хочу его поцеловать». И он тянется вперед. И вспоминает все те разы, когда Минхен пытался заговорить с ним о Моне. (И один раз, когда у него получилось.) Донхековы руки покорно сложены на спинке стула из дерева, выкрашенного в идеально ровный белый. Донхек приваливается к нему всем телом, наклоняется вперед, чувствует, как поверхности под его ногами становится немного меньше (как гравитация становится совсем незначительной) и улыбается; улыбается, пока Минхен обнимает его за шею своими восхитительными руками и немного отстраняется, глядя на чужие прикрытые веки. «Здесь слишком много солнца. Даже сейчас». Донхек снимает с Минхена футболку. Вообще-то, он хотел сделать это с того самого момента, как переступил порог его дома в первый раз. Минхен его раздевать не спешит, а только смотрит с хитрым прищуром – «Что ты делаешь?» – но поддается. Донхеку немного (слишком) стыдно, потому что ему хочется всего и сразу, и он чувствует себя подростком – неопытным, от всего смущенно краснеющим, но очень, очень взвинченным. Их с Минхеном разделяют два стула, поставленных спинками друг к другу; даже такой незначительный барьер кажется Донхеку убийственным, поэтому он не медля предлагает: – Давай поднимемся в спальню. – Мы не допили чай, – напоминает Минхен и тихо посмеивается, когда Донхек вскакивает со стула, собираясь решительно направиться прочь из кухни. – И не договорили. Донхек хватает его за руку (проходится пальцами по выпирающим венам, чувствуя маленькие взрывы электрических разрядов на своей коже) и тащит за собой. – Наверху договорим. Конечно, говорить они не собираются. Ну, может, немного. Донхек закрывает за собой дверь и припадает к ней лопатками. Минхен стоит на ничтожном расстоянии от него и выглядит так деловито, как будто вот-вот начнет (снова) втирать о самом первом в мире кинотеатре; Донхек целует его, как только он собирается открыть рот. Он полагает, что лучше предотвратить, чем потом пытаться бороться; но Минхен, кажется, совсем не против – он охотно отвечает, а затем целует его татуировку и целует так много, что у Донхека кружится голова. Он выдыхает сквозь приоткрытые влажные губы, немного опускает голову и неспешно ведет ладонями по минхеновой спине. – Ты когда-нибудь напивался? – зачем-то спрашивает он хрипловатым шепотом. – Так, чтобы чуть ли не до обморока. – Нет, никогда, – Минхен медленно отлипает от его шеи. Донхек, в принципе, и не ждал другого ответа. – А хочешь? – Сейчас? – Минхен хмурится. Донхек только утвердительно кивает. – Я бы сказал, что в нашем распоряжении сегодня весь бар на нижнем этаже, но не скажу. Донхек впервые серьезно ловит себя на мысли, что любит его.

x

Напиться оказывается неожиданно просто – как вдохнуть, затянуться или рассмеяться с тупой постироничной шутки. В какой-то момент Донхек начинает пить красное вино прямо из бутылки, и это становится такой переломной секундой, границей между сном и реальностью, нормальностью и безумством. Потом он соглашается поиграть в карты на раздевание – он всегда делал это мастерски (играл, а не раздевался), а потому не сомневается, что легко сможет обойти Минхена. И донхекова уверенность в себе улетучивается примерно на пятой минуте, хоть и минуты он не считает. Минхен довольно улыбается, пряча за спиной свои карты и молча дожидаясь, когда Донхек стянет с себя толстовку – он почти с остервенением отбрасывает ее в сторону и медленно поворачивает голову, разминая затекшую шею. Минхен смотрит на него неотрывно и почти что с детским умилением, а затем делает следующий ход. Донхеку кажется, что он давно уже проиграл. Еще осенью – такой монохромной и тривиальной, когда ничего не имело значения; даже его собственное тело – его слабое, хрупкое, тоскливое тело. Как десяток октябрьских дождей, но почему же… почему же было совсем не холодно? Донхек хитро улыбается, отбиваясь и выбрасывая на пол перед собой карты одну за другой – Минхен смотрит на него почти яростно (но шутливо) и расстегивает пояс на джинсах. – Есть смысл играть дальше? – с сомнением спрашивает Донхек, прикидывая по оставшимся в руках картах, что сегодня он – снова – победитель. Усомнился он в этом, быть может, на несколько ничтожных минут. – Угу, – сосредоточенно кивает Минхен, не глядя на него. А затем выигрывает. – Эй, я не буду дальше раздеваться! – с наигранным возмущением восклицает Донхек, кое-как прикрываясь своей помятой толстовкой и нечаянно опрокидывая на пол стоящую рядом бутылку с вином. Минхен тянется к нему руками нарочито медленно, с хитрой улыбкой, и Донхек затаивает дыхание, неотрывно глядя ему прямо в глаза. – Не смей! Он пытается увернуться, но не успевает – Минхен заваливает его на лопатки, мимолетно проводит пальцами по ребрам и животу, и Донхек смеется беззвучно, потому что щекотки боится с самого детства. Сейчас они – точно два ребенка; шумные, суетливые, свободные, с ветром в голове. Хоть и в двадцать стоит ожидать от человека недетской серьезности, но… бывают моменты, когда серьезность эта совсем не к месту. Так что Донхек смеется, обвивает ногами минхеновы бедра, кусает губы, а от прикосновений вздрагивает, как от ударов тока. «Я люблю тебя», – хочет сказать он, но не успевает (снова) – Минхен затыкает его поцелуем, но быстро отстраняется, потому что ему вдруг отчего-то становится смешно. – Я такой пьяный, – сквозь смех шепчет он, склоняясь к донхековой шее и почти припадая к ней губами. Донхек беззвучно смеется и долго смотрит в потолок – ему в голову впервые за весь вечер приходит отчетливое осознание того, что они здесь, вдвоем, раздетые и свободные; на полу спальни, среди разбросанной одежды, пустых бутылок и помятых карт. И они, вроде как, встречаются. Наконец-то они встречаются. А Минхен смеется, кусая донхеково плечо, пока Донхек зарывается пальцами в его мягкие волосы и мечтает просто пролежать вот так желательно целую вечность. – Я за все двадцать лет ни разу так не напивался. – Шутишь? – шепотом спрашивает Донхек, мимолетно целуя его куда-то в висок. Минхен вдруг приподнимается и смотрит ему прямо в глаза так серьезно-серьезно, и дыхание его постепенно выравнивается, становясь почти неслышным. И не то чтобы Донхек не готов – пускать все на самотек было бы неоправданно глупым; но у него вдруг коленки дрожат сильно-сильно, как у ребенка, которого вот-вот должны отчитать. Но ладно. Донхек готов – он убеждает себя, что готов. Он легонько пихает Минхена коленом. – Может, слезешь с меня уже? Минхен в ответ только молчит и согласно кивает, а после приподнимается, обхватывает ладонями донхековы запястья и тянет его на себя – тянет так резко, что Донхек практически падает на него, но успевает вовремя остановиться; ему почему-то больше не хочется смеяться – он приближается к Минхену в упор, кусает его губы и вздрагивает, сводя лопатки, когда чувствует теплые ладони на своей спине. – Не дрожишь даже, – выдыхает Минхен, мягко разрывая поцелуй. Донхек почти закатывает глаза – «Эй, мне двадцать, а не шестнадцать», – но вдруг замирает, когда чувствует минхеновы ладони на своих бедрах. – Признавайся, что ты делал? Когда Донхек пьян, у него могут случаться внезапные приступы дурацкого смеха – такого неоправданного и зачастую неуместного; а еще он может случайно расплакаться, но чаще всего он просто замирает, долго-долго раздумывая о чем-то своем и совсем не реагируя на окружающую среду. Но на этот раз он абсолютно серьезен и адекватен и моментами даже чувствует себя так, как будто совсем не пил. Но его тело доказывает обратное – оно мягкое и податливое, и, боже, Донхек давно не чувствовал себя настолько расслабленным. Даже вчера вечером, когда скурил наедине с самим собой два косяка подряд и творил всякие непотребства, закрывшись в ванной. – Ничего я не делал, – отвечает он, упорно отводя взгляд, и это получается так слабо, что он сам себе не верит. А Минхен улыбается и улыбается почти ликующе, медленно стаскивая с Донхека белье и в очередной раз прижимаясь губами к его татуировке. Похоже, она нравится ему слишком сильно. Донхек позволяет себе негромкий стон (а хочется гораздо больше), за который ему немного стыдно, но затем он вновь расслабляется, откидывает голову назад и безмолвно дает Минхену разрешение творить все, что ему вздумается. Это ведь в каком-то роде искусство, только (Донхек теперь точно знает) приносящее гораздо больше удовольствия, чем разговоры о живописи и кинематографе. И даже не менее интересно. – Я думал о тебе. Минхен нехотя отлипает от его шеи и вопросительно заглядывает в глаза, как будто не расслышал. Донхек повторяет свои слова лишь несколькими минутами позже, когда уже лежит на мягкой и безумно удобной кровати, а Минхен сидит на его бедрах и бегло разминает затекшие мышцы. Донхек смотрит на него почти с восхищением, хоть и не может внимательно разглядеть каждый участок минхеновой кожи – свет в комнате приглушенный, и вокруг так тихо-тихо, что на мгновение даже не верится, что может существовать такая тишина. Донхек чувствует себя таким же взвинченным, как вчерашним вечером, когда с немым стыдом перед ровными белыми стенами тесной ванной он до боли закусывал ладонь, чтобы не закричать, пока вводил в себя пальцы, смазанные каким-то рандомным кремом, найденным на полке. «Ладно, я определенно не гетеро, – подумал он позже, и ему стало почти смешно. – Ну, может, не на все сто процентов». А еще немногим позже, засыпая, Донхек в один момент осознал, что некоторые вещи в мире совершенно не зависят от каких-то определенных факторов; и тесты не имеют смысла, и проблема ориентации на самом деле и не проблема вовсе. Просто есть что-то, что мы ощущаем чисто на уровне инстинктов – влюбленность, тяга, желание. Эти понятия – неизмеримы, они не имеют конца. Донхек понял это, и спать ему стало гораздо спокойнее. Почему он должен чувствовать вину за то, что само управляет им? И Минхен божественно целуется. Так, как он, не целуется, наверное, никто на целой планете. – Я думал о тебе, – да, Донхек повторяется, и для Минхена все вдруг становится на свои места. Они же не дети, в конце концов. Они завтра сыграют свадьбу, если захотят. – Я думал о тебе, когда делал это. – Ты невероятен, – выдыхает Минхен, целуя его за ухом и разводя в стороны его колени. Донхек облизывает губы, а затем – поднесенные к ним пальцы, и из-за закрытых глаз совсем не видит, как пристально и жадно Минхен смотрит на него в этот момент; не видит, но отчетливо чувствует. – С ума меня сведешь когда-нибудь. Донхек делает удивительное открытие: дрочить кому-то приятнее, чем самому себе; он не знает, как это работает, но это действительно так. Быть может, это лишь потому, что для него сегодня все в новинку – он никогда не дрочил никому, кроме самого себя. И, лишь единожды отрываясь от этого увлекательного занятия, он замечает часы на минхеновой руке – те самые часы; он уже видел их сегодня, но не придал этому особого значения. А сейчас на Минхене нет ничего, кроме этих самых часов, и это почему-то смотрится так притягательно, что Донхек плавится; плавится и целует его запястье под кожаным ремешком, кусается и облизывает костлявые пальцы, пока Минхен медленно входит в него наполовину и останавливается, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. – Мне так кошка в детстве делала, – зачем-то говорит он, замечая, наконец, Донхека, заглатывающего его пальцы до самых костяшек. Да, у него еще и остаются силы шутить; и тихо пьяно посмеиваться. – Это как-то пошло, – озвучивает свою мысль Донхек и наконец отпускает его руку, откидывая голову на подушку. – Мне просто нравятся твои часы. – Значит, пошло? А то, что я… – Ой, заткнись уже, – обрывает его Донхек и резко несдержанно вскрикивает, как только Минхен входит полностью и замирает, упираясь одной ладонью в донхекову ключицу, а другой придерживая его бедро. Минхен начинает неторопливо двигаться через несколько секунд и в какой-то момент стонет – негромко, низко и немного с хрипотцой; Донхек впервые слышит это, и ему кажется, что он готов кончить прямо сейчас. Уже все. Выносите. – Твою мать. Донхек, впрочем, изначально и не ждал, что его хватит надолго. Он с самого первого их поцелуя понял, что рядом с Минхеном он всегда будет чувствовать себя так – пятнадцатилетним подростком, у которого мысли о сексе в голове возникают намного чаще любых других; почти стыдливой девственницей, которая на самом деле хочет, только боится сказать. Донхек знает, что не продержится. Не тот случай. Хотя он никогда не кончал слишком быстро, потому что зачастую все его разы были такие себе ленивые и почти сонные, когда трахаешься и сам не знаешь, зачем; просто чтобы потрахаться. И словить оргазм в итоге совсем необязательно. Но сейчас Донхек смотрит на Минхена. На его немного взъерошенные угольные волосы, темные бездонные глаза, искусанные приоткрытые губы и руки с выпирающими венами – сильные, совсем не тонкие, как может показаться на первый взгляд. Он достаточно крепкий, но при этом утонченный и пластичный, как танцор; и все его движения такие отточенные и аккуратные, что Донхеку хочется плакать. Ему больно – даже слишком, поэтому он стискивает зубы, смаргивает слезы, бесконечно мнет в ладонях съехавшую с кровати простынь; ногами окольцовывает минхенову поясницу, сжимается весь на мгновение, но резко расслабляется. И мечется на измятых подушках, как в немой агонии, пока Минхен высасывает из него последние силы, совсем-совсем не жалея. Он стонет гортанно, когда кончает, царапает донхековы бедра и сжимает их пальцами до синяков, но Донхек ничего не чувствует, потому что он сам кончил раньше буквально на одну или две минуты; его как будто парализовало на несколько мгновений, но сейчас уже медленно отпускает, и Донхек наконец может видеть вещи, которые не замечал раньше. Например то, что у них изначально откуда-то взялись презервативы; и даже смазка. – Ты знал, что у нас будет секс, да? – тяжело дыша, спрашивает он, пока Минхен неторопливо и неуклюже немного слазит с него, садясь рядом и обнимая руками свои полусогнутые колени. Кажется, алкоголь снова дает в голову – это обычно происходит резкими приливами, между которыми только совсем небольшие временные промежутки. Ему нужно немного времени. Но Минхен вдруг выпрямляется, убирает волосы со вспотевшего лба и пристально смотрит на Донхека сквозь вечернюю полутьму. – Ну, было бы как-то странно, если бы ты и в этот раз мне не дал, – он тихо смеется, а Донхеку хочется его ударить, но он не может. И вообще теряет все силы, когда Минхен наклоняется к нему, проводит невесомо пальцами по его блестящим от слюны губам и целует следом – мягко, лениво совсем; на этот раз Донхеку даже не хочется кусаться – он не медля отвечает, обнимает Минхена за шею и чувствует себя настолько пьяным, что можно сойти с ума. Он прежде не знал себя таким. – К тому же, помнится, однажды ты мне секс обломал. – Признай, что я намного горячее всяких там дочек ректоров. Конечно, это все – не более чем самоирония, но Донхек даже дышать перестает, когда Минхен на полном серьезе кивает и долго-долго смотрит ему прямо в глаза. Донхек думает о том, что хочет еще одну татуировку. И пирсинг – кольцо в нос или губу. Да, было бы замечательно. Только сначала лучше бы накуриться до помутнения рассудка или напиться вот так, как сейчас. И лучше бы каждую ночь вот так, как сейчас.

x

В конце концов Донхека выгоняют из колледжа. Впрочем, он и не ожидал ничего другого – за все свои проебанные пары и экзамены нужно было рано или поздно ответить. Узнав об этом, он тоскует около минуты, а затем пожимает плечами и идет курить на балкон. Там Тэен – договаривает с кем-то по телефону (бесконечные «Все, пока» и «Ага, давай»), тушит недокуренную тонкую сигарету о перила и закутывается сильнее в накинутый на плечи пуховик. – Это херово, – изрекает она, когда узнает от Донхека свежую новость. – И что ты теперь будешь делать? – Работать пойду, – Донхек пожимает плечами, с благодарным кивком забирая из рук сестры зажигалку. Он закуривает и долго молчит, кутаясь в куртку и наблюдая за оживленным городом внизу. – Что мне еще остается. По субботним вечерам он обычно заваливается домой к Минхену – посмотреть какие-то дурацкие фильмы, посмеяться со всякой ерунды, покурить и по возможности заняться сексом. Этих планов они никогда не нарушают, так что Донхек быстро собирается (даже укладывает волосы!) и ближе к закату уже выходит из дома навстречу позднему февральскому ветру; сейчас даже совсем не холодно – ну, может быть, совсем чуть-чуть. Или это Донхек настолько окрылен неизвестно чем, что не чувствует сильных заморозков, о которых гудели все вечерние выпуски новостей еще вчера; почему-то ему кажется, что вот-вот должно произойти что-то хорошее. Когда он уже подходит к автобусной остановке (не самоубийца же, чтобы идти пешком), в кармане куртки вдруг вибрирует телефон. Донхек достает его нехотя, немножко лениво, но оживает резко, когда видит на экране уведомление о входящем сообщении от Ренджуна.

«Хэй, ты жив там еще? Давай завалимся ко мне, как в старые добрые, покурим и выпьем всякой ерунды».

Донхек так долго пялится в экран без единой мысли, что чуть не врезается в один из фонарных столбов. Но затем как будто отмирает в один момент, сворачивает окно с сообщением и набирает номер Минхена. Конечно, субботние традиции нежелательно нарушать, но для лучшего друга Донхек готов сделать исключение. «Я так хочу, чтобы у тебя было все хорошо». Одно-единственное исключение.

fin.