Вечное лето

«Но когда нас не станет… кто будет присматривать за нами?» «Миллиарды маяков… стоящих на другом конце неба»

To the Moon

Это было очень странное существо: горбатенькое, нескладное, чёрное, оно пульсировало на фоне изумрудного зарева, в то время как юноша лежал на кушетке и ловил грудью ленивые уличные вздохи, доносящиеся через окна. Лишь странная голова, звенящая, как колокольчик, боязливо парящая в насыщенной черноте, была необыкновенно белой; у лица был длинный клюв, а ещё были два глаза, вставленные в глубокие вмятины в его напомаженном черепе — они блестели так ярко и так искренне, что у каждого, на кого посмотрят эти две маленькие кривые песчинки, перехватывало дыхание и сжималось сердце. Акселу казалось, они, он и монстрик, так долго смотрели друг на друга, что их лица поменялись местами. Он отложил шариковую ручку, и за этим движением проследил незваный гость. Высокие стройные сосны расступались перед путником, точно Сад Гесперид, будто головокружительно высокий храм с разрывающими землю корневыми системами, закрученными в причудливые узоры-фрески у его подножия. Солнечный свет окунул холм в медовую дрёму, свободно играл мерцающими бликами на лужах, оставшихся после допотопного ливня, когда небесное электричество очистило мир, зарядило его, напитало новизной и блеском, и дышалось на удивление легко и свободно, и не мешала даже душная прелость многолетней древесины. Сосны набухли тягостными, самыми разнообразными оттенками запахов — отчётливее всех ощущалась почему-то ваниль — точь-в-точь, как запах из далёкого детства; запах чуть подтаявшего рожка мороженого; мальчишка буквально на языке ощутил эту густую молочную сладость, такую нежную, такую сочную, — и макадамский орех. Затем радужный мир выразился ладаном. Закат был подобен нежно-розовой чешуе, добротно разбросанной горстями по хрустально-голубому небосводу — тот был настолько чист и прозрачен, что пусти ты ввысь стрелу — и он легко расколется, как весенняя проталина, и зазвенит осколками в бездну; и облака, некогда тяжёлые, налитые тоннами воды свинцовые тучи, плыли кудрявыми барашками вслед за ветром-пастухом, и на их пышных клоках шерсти горело золото. Выше них пронзал пространство верхних сфер Летающий Карс. Минуты будто отматывали назад, и чем дальше — тем быстрее они уходили в небытие, и только этот отдельный островок земли, пронизанный разрушенными железнодорожными путями, жил в своём времени с собственным посетителем и… Спасителем? Отдельные пласты земли откалывались от парящего над бездной острова, взмывали вверх и превращались в точки; на остров хлынула вода, будто лужи стали океанами, и начала хрустально переливаться, пребывать из ниоткуда и шумно бросаться с краёв прохладными радужными стенами — он должен был спешить, но вместо этого лишь вязким, словно тягучая смола, взглядом бродил по тающему акварельному миру; мальчик смотрел, как тот плакал, тонул и задыхался в дрёме и водопадах, окружённый спутниками руин и исполинских зданий. Эйфорическое чувство ускользало от юнца, оставляло на душе осадок печали, и это была священная печаль — и сердце билось чаще в яркой, опустошающей радости, пронзённое сказками и мечтами, собравшимися здесь. Юноша с трудом разгребал ногами воду и упорно двигался к ветхому домишке. Разваливающиеся стены его обнимали вьюнок и плющ и высокие, свежие гурьбы папоротников, размазанные зелёными пятнами, умытые прохладной, играющей радугой водой. — Аксел кинулся вперёд… …И бродил он будто среди Помпеев: изломанные мраморные статуи обвивали лианы, семейства вьюнковых, нежные розовые ипомеи и калистегии. Зелень разрывала крышу, извивающиеся стволы, словно старые древесные змеи, ползали по стонущим стенкам; из окна с мелкой расстекловкой вырвались прозрачные занавеси; они колыхались, как белые шёлковые призраки, стремящиеся ввысь, далеко-далеко за горизонт, за Млечный путь и аквариды, осуждённые вот-вот потонуть. — …Карабины же собирались в алтарь, нарекая его богом на концах бензопил… Рука легла на холодный металл ручки, нажала, отворила дверь, некогда выкрашенную в белый цвет, от которого сейчас остались лишь одни тонкие блеклые пластинки и трещинки; сама она едва держалась на осыпающихся от многолетней ржавчины петлях. В центре зала громоздкая секвойя распахала корнями чёрно-белую плитку, пугала своей мощностью — она поддерживала потолок, её ствол и гигантские ветки напоминали беспредельность вселенной, листья же дерева были сотканы словно из космического пространства, спутанные в нитевидной биомассе кровавых щупалец, шевелящихся, томящихся, набухающих. Не решаясь повернуть назад, даже взглянуть обратно, он неуверенно, осторожно продолжил свой путь. — …всеотцом домов, скверов, метро, поездов и эскалаторов на спящую луну; диапазон его счастья был неизмерим… Это был заброшенный кинотеатр. Из окон тянулись то появляющиеся, то исчезающие солнечные нити, они падали на потускневшую под зыбкими слоями пыли обивку сидений. Длинные ряды заросли высокой травой, на экране играл фильм, и кадры на белоснежном полотне молниеносно сменяли друг друга. Минуя ряды, Янссон заметил, как кто-то, расположившись перед первым рядом, не отрываясь смотрел на экран; Аксел также поражённо отметил, что руки и ноги незнакомца, колясочника, инвалидное кресло которого буквально вросло в землю, были скованы массивной цепью, сдавливающей в мёртвых тисках инвалида, не давая тому сделать ни одного свободного вдоха. Руки, прикованные к подлокотникам, спицы колёс обвили букеты свежих люпинов, упругих физалисов, ласкающихся к худосочному телу, и сладостный воздух сотрясало тяжёлое, сбивчивое дыхание. Рядом с неподвижным незнакомцем стоял высокий деревянный столик, на котором располагалась белая рамка с фотографией, книга в кожаном переплёте, но что больше всего запомнилось изумлённому юноше — так это маленькая музыкальная шкатулка в виде белого фортепиано, на котором изящно, легко и неспешно поворачивалась крохотная грациозная куколка балерины, подставкой для которой служила позолоченная тонкой работы шестерёнка, являвшаяся украшением искусной вещицы. Словно такая же робкая, как и эта маленькая балерина, лилась тихая музыка, убаюкивающая, будто отдающая по мозгу миниатюрными звенящими молоточками, очаровывающая, вводящая в какой-то немыслимый транс, и он слушал её, и он внимал ей, как сомнамбула. Аксел не спешил подходить к странному зрителю, хоть замешательство и сыграло с ним злую шутку. По щеке прошёлся холод. Одна снежинка, две три… Целый снегопад заполнил бывшее кино, скрывая всё происходящее от глаз. Стены, пол и потолок стремительно сковывало оглушительно трещавшей коркой льда. От холода сжимался воздух, а буйный вихрь, ворвавшийся через окна, разбивая стёкла, принёс с собой снегопад, танцующий в сумбурном вальсе по вмиг замороженному кинотеатру. Ничего не было слышно, кроме как нежной игры музыкальной шкатулки. Мгновение, другое — и всё исчезло из виду, оставляя путника в кромешной белизне пустоты; холод стремительно ворвался в его нежное, удивительное сердце, прекрасные глаза его закрылись сами собой, и почему-то до безумия сильно хотелось спать. Он повёл плечами и воздел руки вверх… — Он напомнил о всепрощении на виду у чёрных птиц, льющих человеческие слёзы, благословил свои владения, раскинул руки и испарился. Аксел робко приоткрыл сонные глаза. Он проснулся в шарообразной комнате без дверей и окон. Она была насквозь пронизана колонноподобными иглами шприцов, блестящими металлическими трубками. Иглы не давали ему пошевелиться, как вдруг оглушительно заскрежетало, завизжало, и они разошлись в стороны, посыпалась штукатурка, отпал бетон, обои с незамысловатым цветочным рисунком свернулись в трубочки. Ноги, затянутые в кеды, почувствовали твёрдую опору под собой, шаг — и комната пришла в движение, ещё один — и она провернулась, словно колесо, а сам Янссон, ощущая себя тупым хомяком, не продвинулся ни на метр. Он остановился, прислушался и потерялся. Вдруг перед ним что-то засветилось — в воздухе замаячил шприц. Аксел протянул руку и взял его. Железные трубы возвышались над облаками. Позади чёрным высились фигуры огромных шестерёнок и винтов, частей всего Мегаполиса, они приводили его в действие, они заставляли работать всю планету, утонувшую в эрозии, с тех пор, как солнце сожгло себя. Непонятно было, снег ли шёл, или же это сыпался солнечный пепел. Янссон переминался с ноги на ногу — было ужасно холодно. Он протянул молчаливому Звёздному Машинисту проездной, Аксел, — любопытный ребёнок, — открыто рассмотрел тонконогое создание с острыми носами туфель вместо ступней: высокая, слишком высокая шляпа, лица не видно из-за воротника, горб увенчан массивным круглым винтом. Парень даже не сразу заметил, как тоненькая ручонка, высунувшись из молчаливо сверкающих недр пальто, возвратила карточку цвета слоновой кости. Взгляд из-под длинных, густых полуопущенных ресниц остановился на стекле. Аксел облокотился локтем об подоконник, подперев рукой тяжёлую голову. Неспешно подступали к нему приятные волны.

Весь мир тигрёнок любил, проживая на дне тёмного моря из слёз. И рыбам тигрёнок был почему-то не мил, и сердце своё он в искры, в цветы золотые со злостью разнёс.

Поезд с изысканным викторианским убранством ехал по дну океана. В вагоне ожили фонари. Колёса передрабливали водоросли, проминали тонкие физалисы. По песку разгуливали тигры, которых сопровождали большие, мясистые золотые рыбы, а на лавочках, что превращались в мёртвую труху — тонкие, прозрачные хлопья вот-вот вынесет на поверхность, — обнимались влюблённые. Однако как жёлтый свет из-под толщи синей воды будет зелёным, так и их счастье нельзя было назвать счастьем. Очертания всего этого — белёсые контуры, нанесённые невидимым художником, — дрожали.

Маленький уставший тигрёнок так спать захотел, кипы рыб золотых не мог разволочь. Прорастал в воде физалис-фонарь, и от света зверь холодел; материю накрыла полосатая, чёрно-рыжая тусклая ночь.

Теперь поезд весело и самоуверенно рассекал волны и поднимался на поверхность. Маятники. Они вспыхнули ярко, ослепительно, загорелись, точно судьбы людские. Они поддерживали высоту поднебесную, из которой лезли монстры и пожирали друг друга. На каждой небольшой остановке, представлявшей собой круглую железную узорчатую платформу, кто-то выйдет. Вот мужчина, лицо которого наглухо было закрыто шарфом, волоча за собой длинные рукава задрипанного плаща, неспешно и неслышно направился к двери. Такая же сутулая фигура, но более утончённая что ли, более женственная, встретила его вместе с зонтом, и незнакомец спрятался под ним от вновь заморосящего дождя. Мост, стелившийся над пропастью, вёл к одному из таких маятников, и двое удалились под мерцание пятиконечных — таких простых и детских — звёзд-кулонов на шее и на небе. В небо бросились стаи птеродактилей — голова закружится считать. Корни дивных миров рассекли землю, подобрались к поезду и завалились в окно. Вагон наполнился красной дымкой, древесные когти потянулись к неподвижному юноше, что блаженно прикрыл веки, выпустил шприц из рук и развязно оскалился новым друзьям, потянулся к ним. Солнце. Чёрное, но палит ярче, жгучее, чем обыкновенное. На свету он увидел мельчайшие детали, точно в вагон закралась и оглушительно бухнула молния — даже частички пыли, что тянулись куда-то вверх, к небу, сверкая. До приятной дрожи пробрала волна цветного наслаждения. Акселу не хотелось отпускать это будоражащее ощущение, утопая в бесконечности — только ухватиться, ухватиться — хоть зубами, до трещин в челюсти, — за него настолько сильно, насколько это вообще было возможно, и держаться, держаться, не ослабляя хватки, не принимая тот факт, что странствие когда-нибудь закончится. Циклопические клетки, державшиеся за звёзды, нарисованные до нелепости просто, перестали раскачиваться на сером ветру и замерли. Красные механические канарейки заворочались в гнёздах раскаяния и уснули, лишь одна из них медленно и чуть заметно повернула голову в сторону Аксела, мчащегося поезда. Фигура её, в стремительно накрывающих Мегаполис сумерках, была туманно-чёрной, и издали небесное создание походило на ужасное исполинское медленное чудище, цели которого неясны. В одно мгновение все краски исчезли, вместе с прозрачным иссиня-золотым туманом, точно на меняющийся подобно северному сиянию мир Создатель вылил ведро воды и очистил холст. Аксел увидел, как мимо выгоревших окон беззвучно пролетели целые массивы рельс. Дорога перед ним рассыпалась и провалилась в пустоту, а тяжёлые комья асфальта и земли превратились в страницы — сотни, тысячи страниц, — точно птицы белые, обезумевшие кипы на ветру. Помутневший взгляд двух пыльных, стылых кусков янтаря то гас, то вспыхивал огнём миллионов драконов. Часовые башни с острыми крышами и ослепительно-белыми циферблатами, настолько яркими, что те в полной мере могли бы заменить несколько лун, большие и маленькие, горели в белёсой дымке облаков и высились над Механической Утопией, неустанно тикая, и щёлканье стрелок с причудливыми завитками болью отзывалось на запястьях. Взрывная волна, что прошлась по телу, обдала мозг пламенем. И поезд с шумом ринулся в небытие, оставив мир фантазий позади. Поезд упал. Люди вышли из вагона и поволоклись по серой земле. Они сторонились и прятали себя от Аксела. И Земля, обернувшаяся в мёртвый железный шар, замысловатый механизм, замолчала в глубокой задумчивости, тяжкой дремоте. Они толпились, толпились, поворачивая головы в сторону тонкой красной полоски заката в гранитном небе.

***

Эта мелодия была не просто игрой шкатулки. Она точно с титаническим усилием превозмогала каждую секунду, лихорадочно старалась попасть в ритм, — больная, громоздкая, хромая, — осатанелая в флегматичных попытках, словно тащила за собою отмершую часть тела, — её становилось по-человечески жаль, как загнивающего калеку. Его тело не принадлежало ему самому — из него вытягивали все жилы, растягивали на призрачных дыбах. Юноша, готовый заживо содрать с себя кожу, жутко кашлял, хрипел и задыхался в припадке. По телу разливалось непонятное тепло, погружая его в некий вакуум, где только лишь клокочущий внутри ток не позволял забывать дышать, не позволял терять балансирующее над дико орущей бездной сознание. Аксел сжал губы в обескровленную полоску. Широко распахнутые глаза стремительно заполнялись слезами, слёзы стекали по холодным щекам и смешивались с дождевой грязью; мускульный мешок будто насильно запихивали в грудную клетку, насильно сжимали, чтобы он, наконец, ожил. Ведомый выбросами адреналина, Аксел хаотично метался по коридору из угла в угол, зажимая рот руками настолько сильно, насколько это вообще было возможно; опустошённый, он сполз по стене вниз, покачивая головою из стороны в сторону и крепко зажмурившись, до зелёных обручей вокруг глазных яблок. Желание застрелиться возрастало с каждой минутой и поглощало другие чувства. Краски стали ярче, звуки — громче, запахи — резче, отчётливее, кружащиеся подожжённые думы — быстрее, проворнее, неуловимее. Словно пытаясь освободиться от чего-то, он быстро-быстро мотал головою из стороны в сторону, так, что его глаза, нос, губы превращались в размытое, постоянно мельтешащее светлое пятно. Аксел протянул руку к затылку и нащупал другое лицо с широко распахнутыми глазами, красивым улыбчивым ртом, и оно что-то нашёптывало и нашёптывало, устремив немигающий взор в пустоту, точно вечно бормочущий паразитический близнец несчастного Эдварда Мордрейка. Янссон рухнул на спину, начал биться затылком и лопатками о бетон и, словно пришибленный копьём, взревел в точности как буйвол. Он потянулся к шее, крепко обхватил её окоченевшими непослушными пальцами. В виски методично забивали гвозди, и они крошили челюсти, ноющие точно после сомкновения вокруг камня или кости. Когда глас противостояния внезапно вселил в него паскудную одежду, он точно опомнился, и, когда одержимость немного отпустила, отодрал руки от горла, заставил их, словно два отдельных организма. Быстро дышащий Аксел выпрямился, словно стряхнул со спины целый мир, как Великий А'Туин[1], и с особым усердием, с усилием всмотрелся в распахнутую перед самим лицом пасть непроглядной черноте. Стены дребезжали, казалось, в них застрял лязг металла. Как можно сильнее сдавив ладонями уши, несчастный не без облегчения ощутил, как им овладело чувство, отдалённо схожее с собранностью, и юнец старался привыкнуть к леденящему кровь звуку. Мысли продолжали хаотично путаться друг об друга. «Яд», оксиконтин (чьё воздействие на человека было иным в этом мире), который принял Аксел и из-за которого испытывал такие метаморфозы, помог, и тело заметно окрепло, если не брать в расчёт скачущую нижнюю челюсть, безумно трясущиеся руки, сбивчивое дыхание, моральное выпотрошение и попытку суицида. Вдох. Выдох. Подожди. Расслабься. Вот так. Сеть отсутствовала. Вяло вскинув руку с телефоном, Янссон, противясь ватному полусознательному состоянию, осветил ярким экраном коридор. Белая дверь, ведущая на лестничную площадку, громко захлопнулась, словно закапризничала на небрежное алармистское прикосновение юношеской руки, и не поддавалась, непреклонная даже перед крайне кислой миной Аксела. Он повернул назад, и что же: на другой конец коридора обрушился верхний этаж, изрыгнув на проход мебель, обломки балок, ванную, с десяток кукол, как большая больная гусеница. Парень нахмурился: он не слышал никакого не то что грохота — звука. Это напугало ещё больше, а желание выбраться из дома, который, похоже, жил собственной жизнью, с каждым мгновением становилось всё навязчивее. Бросив мимолётный печальный взгляд на недоступный и, возможно, единственный безопасный выход к свободе, Янссон начал карабкаться по завалам, дабы подняться на следующий этаж: больше всего Аксел желал поскорее покинуть апартаменты и тысячу раз проклял тот момент, когда с чего-то взял, что в «заброшенной» квартире переночевать будет гораздо проще и безопаснее. Напоровшись ладонями на стекло, он до скрежета эмали стиснул зубы, но хватки не ослабил — не хотел обращать свои старания в сизифов труд и свалиться вниз. Упираясь ногами, Аксел продолжал ползти и, подтянувшись на твёрдой опоре, наконец ощутил под собой твёрдую поверхность. Он сел на пол, свесил ноги, затянутые в кеды, рассеянно, беспомощно, боязливо осмотрел изрезанные руки, в которых в лунном свете загадочно мерцало окровавленное стекло. На запястьях жирными красно-рябиновыми струпьями пульсировали кратеры от лезвия. Сглотнув гадкий комок, Аксел попытался вытащить куски стекла, впившиеся в плоть, расковыривая ладони до самого мяса. В воздухе витал кислый запах пота. В углу квартиры был повешен монстр, одетый в белый грязный тряпичный мешок, стянутый ремнями; по его угловатым плечам струились аспидные спутанные волосы, похожие на солому. Было видно лицо с обвисшей кожей, испещрённое вздутыми язвами. Мальчику показалось, что лицо трупа дёргалось, смазанное. Янссон резко прекратил созерцание — кто знает, может, если долго смотреть на трупы — они начнут смотреть на тебя? — подошёл к снесённой стене, поёжился и потупил голову. Мальчишка прошёлся пальцами по видневшемуся деревянному каркасу — скелету — здания, словно по мачте корабля, словно погладил по хребту пугливую лесную нимфу; ободранные ладони точно прострелили, одну за одной — судорожный взмах прочь. Вдоль одинокого проспекта устремилась змейка, сотканная из ветра, скрученных листьев и звенящих разноцветных осколков — в глаза ударил фиолетовый, подхватили зелёный, красный, лазурный. Впереди виднелась пустая бесконечность, выразительно переливающаяся холодным светом ночи, будто высушённое перламутровое дно океана, до которого доходит искажённый, извращённый лунный свет. Перед глазами словно расстелилась, как на ладони, Атлантида, пронизанная миллионами дорог в никуда, восставшая из-под хлынувшей прочь воды. Это было прекрасное зрелище. Ветер звучал гулко, как сердцебиение кита. Небо на пару с синей распятой бездонностью сомкнулось с ноющей, рычащей от бессилия землёй, остатками цивилизации. Прожжённые глубоким мраком улицы, по которым шествовали разноцветным песком космические туманности, смешанные с низко нависшими звёздами, циклично тлели под тяжестью времени; трепещущий зефир хрупко обнимал подножия утопии и пел колыбельную огромной лилейной луне, безликой головой парящей где-то высоко-высоко в тонко дребезжащем, точно полые трубочки музыки ветра, воздухе. Мироздание застыло на грани падения, обросло сорняками, прощением и лжепокаянием. Как только могла живая душа затеряться здесь? Как посмела она нарушить сакральное перевоплощение? Вначале ретивое невозможно заныло, затем его будто пронзили из винтовки. Искалеченный разум не мог принять то, что видели глаза, и поэтому пошёл на крайние меры — решил полностью абстрагироваться и не принимать больше никакой информации. Безумно уставший Аксел снизошёл с покатой стены в постапокалиптическую картину и отныне стал её неотъемлемой частью. Пустошь, что продавливала, подминала под себя как струны натянутые нервы, разразилась сдавленным молчанием. До онемения ног, хрипа в горле и боли в рёбрах, но он бежал, бежал так быстро, насколько мог. Аксел успел посадить себе несколько крупных ссадин, постоянно спотыкаясь и чуть ли не падая на каждом шагу; вдогонку слышались визги, растворяющиеся во встречном созвучно зазывающем ветре, больно хлестающим по лицу и насквозь пронизывающим лёгкие, выворачивающим глотку наизнанку. Он был мысленно благодарен наркотику, воздействовавшему на разум как мощнейший транквилизатор. Бурчавшая тьма, одинокие вздохи и вспыхивающие из ниоткуда стенания адских созданий, плывшие за спиной длинные силуэты — чувствовала кожа, словно кипя и пузырясь, как поднималась от теплокровных существ температура воздуха, — сломали бы юношу, которому ещё предстояло пройти через абстинентную ломку. Он услышал гудение и шипение труб. Накалённый холодом воздух, словно зеркало, отражал и копировал его собственные слова, но как бы пацанёнок не старался, как бы не пытался — он не мог расслышать в нём чужие голоса и отклики на просьбу о помощи. Вот уже туманно виднелся ржавый погнутый знак водителям. «Scuela» — было написано стёртыми буквами. — Он сказал, что здесь мне помогут… — Аксел был в такой степени продолжительного испуга, в которой любой бы человек изо всех собачьих сил цеплялся за последнюю соломинку — и неудивительно. Тщетно бился об единственный источник света во всём квартале мотылёк. Дыхание тяжелело с каждым мгновением, сердце, трепещущее раненой птицей, сводило. Янссон переводил дух, вцепившись в столб тусклого фонаря, чуть согнувшись и опершись развороченной рукой об колено. На заколоченных досками окнах, на разбитых стёклах машин и домов, по изрытому ямами, словно воронками-червоточинами, тротуару струилась ровными атласными лентами и шёлковыми нитями кровь, где-то была видна лишь мелкая багряная рябь, успевшая засохнуть. Он, казалось бы, уже на месте — небольшой внутренний школьный дворик, давно поросший растительностью, и само здание, некогда являвшееся образовательным учреждением. — Ебал… — на выдохе. Массивные цепи на входе перекрыли нужный путь. Несобранно взяв их в руки — вялое, не внушающее никаких надежд позвякивание, — Аксел злостно хмыкнул — поблизости не было ничего, что могло бы решить данную проблему. — Да какого чёрта я вообще должен идти туда?! — он схватил запиликавший мобильник, на который был ранее прислан адрес, и уставился на дисплей, просверливая в задрипанном «Samsung» дырку, сжав корпус — и плевать, что ладони до сих пор кровоточили. Сети не было — тогда кто, кто присылал ему сообщения с инструкцией? Да, да, он был готов ждать любого сигнала из ниоткуда, знака — Акселу казалось, что легче проглотить вилку, чем что-либо предпринять в сложившейся ситуации самому, — но отдаваться в распоряжение каким-то мистическим посланиям тоже не хотелось. Другое гласило: «Присмотрись», и юноша всё же автоматически повернул голову. Сразу же позади послышался едва различимый скрип; над дверью школьного подвала замерцала потухшая лампочка, а сама она отворилась, приглашая в глубь темнеющего узкого каменного коридора. С опаской скользнув взглядом по стене, Аксел осторожно сделал шаг навстречу, словно по тоненькой леске, растянутой над глубокой пропастью, пялящейся на него, точно в ней дремал Ктулху. На большее не хватило: он просто встал близ, казалось, удлиняющегося коридора, выглядывая из-за угла с нескрываемым любопытством и трепетом в душе. Кто-то, не жалея сил, ударил его в спину, и Аксел, чертыхнувшись, ввалился в подвал, по-дурацки расставив в стороны руки и успешно поцеловав лицом землю. Рассеянный высоко-дишкантный визг смолкнул, его сменило жалостливое скуление с намёками на вопросительные интонации. Тотчас вскипел в молодом человеке гнев, ему казалось, он был готов разнести абсолютно всё на своём пути, и стремглав рванул к закрывающейся железной двери, налегая всем тощим телом и не давая ей закрыться окончательно: стены начали сдвигаться, трясясь и оглушительно гремя, словно в самом чреве лабиринта зажужжала огромная пчела. Рывок. Ещё один. Сумерки уступили место зыбкой ночи. Она была всем, просачивалась в самые далёкие углы больного города, что так и дышал чем-то муторным, тошнотворным и опостылевшим, рвалась в тающие лёгкие, словно осадочный туман мелко накрапывающего стекляруса едкого кислотного дождя. Земля и раскрошенный асфальт тяжко и томно вздымались, гудя в миллион голосов, под подгибающимися от усталости ногами, где-то там, где-то глубоко-глубоко в недрах засела машина, управляющая покинутым мегаполисом, машина смерти, и её разбитое сердце агонизировало, как человеческое. Взошла красная негативно-абстракционная луна. Аксел отказывался мириться с изголодавшимся чумным монстром, бродившим где-то совсем рядом. Человеческий фактор должен был сработать ещё давно, и Янссон просто обязан был оступиться, в несобранности растеряв всё здравое мышление, однако этого почему-то до сих пор не происходило. С трудом собрав силы в охапку, молодой человек разбежался и занёс руку с телефоном, со свистом промчался несколько десятков метров — главное, чтобы подальше, Господи, пожалуйста, лишь бы подальше, — распаляясь желанием расправиться с вещицей, причиной (?!) всех бед — смотреть, смотреть, смотреть, как тускло горящий дисплей исчезнет вдалеке, словно падающая звезда. Остановившись, всё ещё держа руку поднятой, Аксел свихнулся окончательно. Фонари бесшумно погасли, один за другим. Под ногами осыпался край обрыва, а внизу плыла едва различимая глазу чёрная вата облаков, разорванная на отдельные пушистые волокна, усыпанная грязным бисером тусклых звёзд. Ещё долго простоял он в эмоциональном безразлично-упадочном состоянии, морально, дико истощённый. Он отстранённо взглянул на экран в жалкой надежде на подсказку, и снова захотелось тихо заплакать от страха и идиллии опустошающего одиночества, роняя горячие капли, что очерчивали контур неровных корневидных трещинок. Словно пульсирующая опухоль, по изъеденному ею же организму метастазировало какое-то взволнованное чувство предвкушения. Эти послания были его единственной надеждой. «Мне снится, что я ем цветных бабочек. Небо, небрежно размазанное акварелью, покрылось раскаянием, достигло крещендо и стало невыносимым. Я стою в сердцевине луны. Лучи изжаривают мои кости и оставляют чёрные, шероховатые, словно ржавчина, пыльные ожоги на томящемся сердце, на руках и закатанных слепых глазах, бледных, как два блюдца, полные молока. Оно циркулирует за место крови, и слышно шипение испаряющегося к сонм звёзд кипятка. Противно пахнет мокрым железом млечный путь. Припав к раковине, я блюю чем-то цвета бензина, а потом ем раскалённые угли и гвозди и никак не могу насытиться, трансформируясь в человеческую сколопендру. Здесь, в причудливых пещерах луны, догорает вместе со мной осень. О белые, сверкающие берега необъятного Универсума бьются нуарные мистерии, вторгающиеся всевозможным по окраске пигментом в листья деревьев. Тяжко и нехотя восходит алый закат, и я толком не могу разобрать — начало ли это дня или его конец. Преддверие ли это белёсой забвенной зимы или долгожданная, мокрая от слёз, несущая белоснежный мягкий войлок оттепель, с которой я смогу сполна насладиться изматывающим одиночеством, наблюдая за карточными замками в облаках»