Открывая границы

– Теперь можно? – Да. Наклонись ко мне, пожалуйста, – прошептал Майрон. Его всё ещё терзал стыд перед Эонвэ – за то, что ему пришлось ждать в маске, пока Майрон вылезет из костюма, поможет Мелькору дохромать до душа, обсушиться и вернуться в постель; когда он нащупывал в волосах Эонвэ тонкий ремешок и расстёгивал пряжку, руки у него нервно дрожали. – Давай я сам, – Эонвэ мягко сжал его непослушные пальцы и сам снял маску. Майрон опасался увидеть в его глазах обиду или сожаление, но ничего, кроме нежности, во взгляде друга не было. Эонвэ погладил его по щеке и присел на корточки у постели. Майрон снова вспыхнул. Он прекрасно знал, что Вала никому не доверяет настолько, чтобы лежать как сейчас – кожа к коже, сплетясь в тесных объятиях под тонкой простынёй, расслабленный до последней мышцы, – с кем-то ещё. С кем-то из них, любящих его дольше и, возможно, сильнее. Дольше уж точно. – Спасибо, Мел. Я очень тронут твоим доверием. Эонвэ наклонился поцеловать своего Валу в уголок губ, и в этом простом жесте было столько интимности, что Майрон неловко отвернулся. – И я твоим, – еле слышно просипел Мелькор. Ему было сложно шевелиться, Майрон чувствовал, с какой неохотой он немного поворачивает голову, чтобы заглянуть Эонвэ в глаза. – Ты хорошо себя чувствовал? – Более чем. На такое моя фантазия была не способна… – Позаботься об Оссэ, – попросил Вала еле слышно и снова уткнулся лицом Майрону в грудь. – Хорошо. Я думаю, ему потребуется немного времени, чтобы переварить вид Майрона в костюме. Отдыхайте. Эонвэ вышел и неслышно прикрыл за собой дверь. Они остались вдвоём в густом сумраке спальни, и несколько минут Майрон наслаждался тишиной, глотающей звуки их дыхания. – Тебе не было обидно? – А должно было? – усмехнулся Майрон. Близость Валы успешно избавляла его от неприятных эмоций, а сейчас, когда утомлённый Мелькор лежал на нём, позволяя себя обнимать, его, кажется, не смогло бы расстроить ничто в мире. – Не знаю. Меня устраивает позиция наблюдателя… кого-то – нет. – Я не из таких. Если мне что-то не понравится, я скажу… не трать силы на слова. – Скажи, ты представлял меня иначе? – Вала поднял голову с его плеча, и Майрону стало не по себе под пристальным вопросительным взглядом. – Ты хочешь узнать, не разочарован ли я, что ты вымотан жалким часом разнузданного секса? – Майа скептически поднял бровь, пытаясь прочесть что-нибудь по его лицу. – Нет, не разочарован. Трудно устоять перед твоей аурой соблазна, это раз. Я уже немного привык, поначалу мне и десяти минут было много. Думаю, с Эонвэ то же самое. При твоей гиперчувствительности я бы вырубился уже через тридцать секунд, это два. Вообще не представляю, как твои мозги обрабатывают эту дикую нагрузку только с физической стороны. И три… – Майрон легонько погладил его по щеке. – Странно это говорить, но когда ты со мной, я готов не заниматься ничем больше. Только чтобы ты и дальше со мной был, доверял мне видеть себя в такие минуты… Я знаю, что ты никогда не бываешь беспомощен, что ты можешь прямо сейчас разворотить мне рёбра и сожрать мои внутренности или убить меня любым другим способом. Но ты почему-то этого не делаешь. – Да. Вот здесь. – Мелькор провёл ногтями по его груди. – Один удар – и ты труп. Но я убью любого, кто попробует так сделать. – Потому что я служу тебе? – Потому что сложно найти другого такого психа, – усмехнулся Вала, опуская голову ему на плечо. Майрон застонал от удовольствия, крепче обнимая его. – …Мне нечасто признавались в любви, но это – в самое сердце, знаешь ли. – Знаю. Я услышал, как оно забилось чаще. Майрон натянул на него одеяло и обнял поверх, чтобы не утомлять новыми прикосновениями. Ещё пару минут он смотрел в лицо задрёмывающего любовника, а потом и сам незаметно соскользнул в чёрную яму сна без сновидений.

***

Оссэ мрачно посмотрел в турку. Субстанция внутри напоминала то, чем Мелькор сжёг террасу, и особого желания принять внутрь не вызывала. – Просто же было, – огорчённо сказал он плоду своих усилий. – Наливаешь воду и ебашишь, всё как Майрон сказал. – Кипятить не надо было, – посоветовал Эонвэ. – Да я только чуть-чуть… – Оссэ повернулся к нему и обмер с туркой в руке. Эонвэ слегка пошатывался, на его искусанных губах цвела довольная ухмылка, но ещё больше озадачивал отчётливый запах клубники. – Эй, ты чего? – Я… да всё как обычно. – Эонвэ шагнул к нему и сжал его плечи. – Оссэ, у меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

***

Впервые за последние несколько недель ему приснился Гортхаур. Он пел и плясал в потоках пламени – могучий дух, видевший рождение Арды и не переживший жалкие несколько сотен лет после проклятия плоти. Эру обещал бессмертие тем, кто продержится хотя бы двести лет и не сойдёт с ума. Олорин умер через девяносто. Первая сотня скосила Курумо. Через сто двадцать навеки покинул Арду Оссэ. Мелиан унёс сто двадцать седьмой год после проклятия. Гортхаур прожил сто девяносто. Сто девяносто проклятых лет Мелькор делал всё, чтобы его спасти. И всего десятка не хватило, чтобы они смогли навсегда остаться вместе. Гнев и ярость сжигали его ещё двести лет, пока его братья и сёстры отстраивали Валинор и единственным из доступных теперь способов увеличивали количество майар. Ещё сотню он оставался в апатии. Силы покинули его. Он скитался по Арде, ненавидя себя и свою злую судьбу, и забирался в те уголки, где не бывал никто из его родни. Иногда назгулы находили его и привозили новости. Он испытывал на себе действие новых трав, появившихся после конца цивилизации, и ел сырым мясо диких зверей. Даже калекой он не утратил искусства убивать. Он ничего не умел лучше. Когда он в очередной раз перешёл через горы и увидел Валинор, что-то встрепенулось в его сердце. Что-то, похожее на надежду. И тогда он пошёл к Манвэ. Беззаботные молодые майар потешались над ним, указывали на него пальцем и не могли вспомнить его имени. Они носили плохо выделанную кожу и мех и ничуть не смущались нечистот, текущих вдоль булыжных улиц. Манвэ встретил его в грубо сотканном рубище, явно гордый тем, какую драгоценную вещь ему удалось раздобыть. При виде брата, облачённого по старой памяти в шёлк и плотный хлопок, его улыбка поблекла. Он больше не владел магией, но его руки никогда не знали труда. Вдвоём они прошли в дальнюю комнату, и там, наедине, Мелькор сделал ему предложение, от которого сложно было отказаться. Все знания утраченного человечества в обмен на разрушенные земли. Без свидетелей Манвэ не стал даже торговаться. Он с завистью смотрел на пыльную рубашку брата и едва сдерживал слёзы. Потребовалась ещё пара сотен лет, чтобы вокруг каменных домишек Старого Города выросли современные кварталы, и новое поколение майар забыло о каменном веке. Они очень быстро учились, дети новой эры. Почти как люди, ставшие теперь лишь тенью прошлого. Желая придать вектор их силам и отвлечь их от вопросов о внешнем мире, Валар сделали своей новой религией пользу. Ты должен приносить пользу с самого рождения, иначе общество отринет тебя. Общество приняло новые идеалы. Врачи, инженеры, техники и представители множества других благородных профессий после первых десяти беззаботных лет посвящали все силы общему образованию, и к исходу шестьдесят пятого года обучения уже знали, какой дисциплине посвятят следующие сто лет и остаток долгой (вероятно) жизни. На вопрос, почему они не покидают границы Валинора, у них был только один ответ. Моргот. Могущественное древнее зло поджидает их на руинах отравленного войной мира. И только самые стойкие и сильные смогут ему сопротивляться. Мелькор торжествовал. Он снова держал своих родственников на крючке… но века шли, и горе улеглось. И когда он впервые вышел на террасу недавно выстроенного дома (он пел его понемногу, по паре досок в день, чтобы не утомлять своё тело), не думая о Гортхауре, одиночество навалилось на него с такой силой, что он смог только бессильно завыть. Назгулы едва помнили свои имена, а балроги никогда не владели способностью поддерживать беседы. И тогда он пошёл к Манвэ за тем, что было ему обещано. …во сне Гортхаур сел верхом ему на грудь и сверкнул улыбкой. – Я тебе горло перегрызу, если изменишь, – сказал он серьёзно, и его хорошенькое лицо немедленно исказилось в звериной гримасе. – Почему ты смеёшься?! Несколько минут Мелькор рассеянно смотрел на бледное лицо спящего Майрона в ореоле разметавшихся по подушке волос и старался утопить в глубинах памяти то, что никогда не переставало мучить его разум. Он помнил шероховатый, влажный от вечернего инея камень под правой ладонью, помнил, как слева дул слабый ветерок, как закоченели пальцы на уродливом деревянном костыле, как за руинами перекликались просыпающиеся козодои; помнил размашисто написанное белым на чёрной стене «ХВАТИТ», ниже, помельче, «я больше не могу», и ещё ниже какие-то каракули. Хотелось думать, что это «прости», но они знали друг друга слишком давно, чтобы извиняться. Скорее, он начинал писать «противно» или «проклинаю миг своего воплощения», но яд подействовал слишком быстро. Мелькор часто думал, согласился ли бы отдать вторую ногу, чтобы навсегда забыть тот осенний вечер, когда он опустился на колени возле тонкого тела, съёжившегося на камнях, и приложил ладонь к шее. Он всё понял ещё по надписи, но надежда никогда не оставляла его сразу. Гортхаур был мёртв несколько часов, и проклинать постоянные ссоры и привычку закрывать друг от друга свои мысли было слишком поздно. – Всего десять лет оставалось, – тихо сказал Мелькор, чувствуя, как в груди нарастает клокочущий гнев, более тёмный, чем вся его стихия. – Ты мог бы остаться единственным, кто видел и помнил всё. Мог бы стать одним из нас, как всегда хотел! Он знал, что ответил бы ему Гортхаур. Я не хочу быть слабым. Я не хочу засыпать и просыпаться на руинах своего величия. Я не хочу пешком ходить по земле. Я не хочу бояться за своё жалкое тело. Я лучше отправлюсь в Мандос ко всем, кого погубили я и мои слуги, чем буду служить калеке. Козодой сел на стену дома, крышей которому было темнеющее небо, и оглушительно завопил. Мелькор обнял Гора за плечи, последний раз глядя в его тонкое лицо, застывшее в гримасе ненависти, поцеловал непокорные кудри, и окоченевшее тело – пустая скорлупа, ничего более, – искрами рассыпалось в его руках. – Я уважаю твой выбор, – ровно проговорил он, прижимая к губам опалённые пальцы и прикрывая глаза, чтобы пронизать своей сущностью это мгновение. – Я бы и сам поступил на твоём месте так же. Но я очень, слышишь, очень, очень сильно на тебя зол. Тишина была ему ответом в новой вечности, которую ему больше не с кем было разделить. – Что с тобой? – прошептал Майрон, открыв глаза. Мелькор застыл над ним, слепо глядя сквозь его лицо, с прокушенной губы текла кровь. – Мел… тебе плохо? Вала вздрогнул, словно просыпаясь ещё раз, моргнул, сфокусировал взгляд и слабо улыбнулся. – Нет. Просто кошмар приснился. – И часто тебе снятся кошмары? – С тобой – нет. Майрон коснулся его подбородка, потянул к себе и поцеловал. Он всем сердцем желал стереть с лица Мелькора до дрожи пугающее выражение, за которым стояло нечто непостижимое и жуткое; кровь жгла ему язык и горло, но он не мог остановиться, раз за разом проводил языком по ранке, пока Мелькор не упёрся рукой ему в грудь. – Хватит. Не хочу, чтобы и к тебе приходили страшные сны. Несколько секунд Майрон слышал только грохот своего сердца и шелест волн за окном; размытое видение таяло на грани его сознания, и как он ни силился, не мог его удержать. – Что ты видишь? Дагор Дагорат? Изгнание? Плен? Что заставляет тебя выглядеть так, будто твои воспоминания страшнее любого проклятия? Вала на мгновение прикрыл глаза, и когда открыл снова, ни тени страха не осталось на его лице. – Сноп искр и светящиеся глаза козодоя. Он сел и потянулся к одежде. Майрон потянулся за ним, не готовый так сразу расстаться после долгого сна, обнял за талию, уткнулся лицом в затылок. – Что такое козодой? – спросил он первое, что пришло в голову. Мелькор ласково погладил его по голове. – Довольно дурацкая ночная птица. Прости, больше я ничего не готов рассказать. – Думал, ты больше знаешь про дурацких ночных птиц, – фыркнул Майрон и поцеловал его в щёку. – Может, пройдёмся? Погода вроде приятная. Тёмный Вала посмотрел за окно и невольно улыбнулся. Серую хмарь и холодную водяную пыль в воздухе мало кто мог назвать приятной погодой, но их вкусы совпадали и здесь.

***

Summoning – Beleriand

Щёлкнула зажигалка, и Майрон оторвался от созерцания утреннего моря, чтобы посмотреть, как Мелькор сосредоточенно затягивается, глядя на кончик сигареты. Над пологими волнами плыли пряди тумана, в монохромном предрассветном мире выделялись только рыжеватые волосы Майрона, выглядывающие из-под низко надвинутого капюшона, и крохотный язычок пламени. – Сыро, – проворчал Вала, когда табак неохотно начал тлеть. – Скажи, если замёрзнешь. – Нет. – Мелькор выпустил дым из ноздрей, как дракон, устремляя взгляд на волны. – Прийти сюда было хорошей идеей. – Я так давно здесь живу, но ни разу не спускался с террасы. – Майрон вытянул ноги, и шорох гальки далеко разнёсся в тишине. – Давно? – усмехнулся его собеседник и откинулся на спинку низкой скамьи, врытой в гальку, видимо, очень много лет назад. Доски растрескались, один подлокотник еле держался, но сидеть было удивительно удобно. – Мне кажется, целую вечность. Будто я всегда здесь жил. Смотрел с тобой на море, пил кофе на террасе, задирал Оссэ и не спал по ночам. Будто не было никакого Валинора. – Майа прикрыл глаза и представил, что так оно и есть. Что он всегда был здесь. Получилось удивительно легко. – Будто я только прикидывался, что там мой дом. – Как знать, – тихо ответил Мелькор. – Как знать… Майрон нарушил молчание несколько минут спустя, когда в чёрно-белой реальности появился первый золотой проблеск. – Я думал, моя жизнь будет совсем другой. Скучная работа с базой данных, чопорные коллеги, которые всем своим видом говорят «мне очень повезло!», попытки не спалиться со своими увлечениями… концерты, может, иногда. Государственным служащим запрещено посещать развлекательные мероприятия чаще двух раз в месяц, это, мол, портит их моральный облик и настраивает на легкомысленный лад. Я не очень-то хотел работать на отца, но у меня не было выбора, он думал передать дела мне, когда я перерасту тысячу лет. Видел бы ты, как он бесился, если у меня играл рок в комнате или если я выходил к обеду в майке, а не в рубашке. – Чопорный старикан, – процедил Мелькор, ухмыляясь. – Всегда таким был. – Мать мне не делала замечаний. Только один раз сказала: «Будь осторожен, такие увлечения могут быть опасны». И загадочно ушла. Я долго думал, но так и не понял, что она имела в виду. Отец хотя бы нудел своё про притон и бордель, и что я плохо кончу. – Притон и бордель? – Ага. Он считал, такую музыку только там и слушают. – Врёт. Он ни разу не бывал ни в притоне, ни в борделе, откуда ему знать? Майрон засмеялся. – А ты? – вкрадчиво спросил он и подёргал Мелькора за рукав. – Ты-то знаешь? – Как минимум, притон у меня есть, – важно сообщил Вала. – Ты там даже выпивал. – Что насчёт борделя? – Я подумаю. Может, открою на твой двухсотый день рождения. Назову в твою честь. Например, «Аннатар». – Сомнительный комплимент, эй! – Или в честь Ауле. Пусть хоть его имя побывает в борделе. – Вы такие смешные. Сколько тысяч лет вы ненавидите друг друга? – С тех пор, как твоя мать услышала мою песню и сказала, что я стану изменником. Что она слышала это в моей мелодии и не изменит своего решения. И Варда сказала то же. А Несса ничего не стала говорить. Она лучше них всё знала… но танцевала для меня. Вала довольно улыбнулся, видимо, мысленно возвращаясь в те далёкие времена, и Майрон затаил дыхание, стараясь запомнить это выражение лица. Словно груз эпох исчез, и на мгновение они стали ровесниками… – Только танцевала? – О. Нигде не запротоколировано иное. – Мелькор погладил его по подбородку. Мальчишка таращился, любопытный, как белка. – Моим любовником был Намо, а не Несса. Я мало интересовался женщинами. – Только был? – Он оказался примерным семьянином… в отличие от Ирмо. – Я слышал, они с Эстэ то сходятся, то расходятся. Из-за тебя? – Просто любят драму. Всегда любили. – И у тебя никогда не было постоянной пары? – Только Гор. Он обещал перегрызть мне глотку, если я изменю ему, и ужасно бесился, когда я над ним смеялся. – Да вы, ребята, тоже любили драму. – Больше всех в Средиземье, это точно. Майрон привалился плечом к его плечу, задумчиво глядя на рассвет. – Я когда приехал и только познакомился с тобой, думал, буду обольщать тебя целую вечность. Знаешь, все эти штуки, когда вы постепенно сближаетесь, начинаете нравиться друг другу, сначала неосознанно, а потом до вас доходит. Как бы случайные прикосновения, общие интересы, разговоры длятся всё дольше и дольше, ты ловишь на себе мои взгляды, это почему-то тебя будоражит… ну и всё такое. Даже придумывал, как бы мне за тобой красиво поухаживать… а в итоге просто сделал тебе минет в лифте. – Сначала предложил себя трахнуть на куче одежды. – О. Я мог бы получить учёную степень по специальности «мастер подкатов». – Так меня ещё не клеили. – Оцени оригинальность моего предложения по шкале от одного до десяти. – На восьмёрку потянет. – Мелькор засмеялся. Первые солнечные лучи окрасили его кожу в бледно-золотой, и Майрон впервые подумал, как они с Манвэ похожи – правда, исключительно внешне. – Иногда мне тоже кажется, что ты всегда был здесь, и мы встретили вместе тысячи тысяч рассветов. – Однажды это станет правдой, – прошептал Майрон. – Через тысячи тысяч рассветов это станет правдой. – Я буду рад, если ты так долго меня не разлюбишь. – Вала повернулся к нему. – Ты говоришь так, будто сам никогда меня не разлюбишь. – Чувства таких как мы остывают слишком медленно… – Его улыбка стала горькой, а во взгляде мелькнула печаль со слишком долгой историей. – Мне ещё никого не удалось разлюбить.

***

Lord of the Lost – Lost in a Heartbeat

В целом развитую и гуманную валинорскую медицину всегда окутывал лёгкий флёр безысходности: уже много веков главным преподавателем медицинского факультета оставался бессменный Намо Мандос – лучший патологоанатом Арды. Его близнец Ирмо Лориен вёл занятия по фармацевтике и всевозможным зависимостям, были и преподаватели из старших майар, но большинство пар начиналось с крылатой в кругах медиков фразы: «Вообразим, что ваш пациент ещё жив». Эонвэ с теплотой вспоминал все сто лет, проведённые в университете. У него сложились отличные отношения с дядей, и высшим признанием, которое он получил вместе с дипломом на своей выпускной церемонии, была фраза Намо: «Надеюсь однажды работать вместе с тобой». Он думал, что никогда по своей воле не переступит порог морга. Но времена изменились, и теперь владения Мандоса стали единственной больничной территорией, где он мог появляться без страха. Шестой и девятый назгулы разъехались в стороны, когда он припарковал мотоцикл у чёрного хода и торопливо взбежал по крутым ступенькам. Нейтральный мотоциклетный костюм и шлем с зеркальным стеклом превращали его в ещё одного юного байкера, какие ночью сотнями разъезжали по окраине города. В коридорах морга царила темнота: Намо не любил включать свет. Ведя рукой по стене, Эонвэ прошёл до первого угла, свернул направо и нащупал ручку на утопленной в нише двери. – Одну минуту, – попросил Намо. Он смотрел в толстый журнал – его обычное занятие по ночам. В углу стола, заваленного бумагами, справочниками и томами с университетской отчётностью, горела старомодная свеча. Эонвэ стащил шлем, приткнул его на пустую полку стеллажа, кое-как пригладил волосы, снял куртку и взял один из белых халатов, висевших на крючках. Уже надев его, майа понял, что рукав по локоть выпачкан в бурой жиже, поморщился, но менять не стал – не факт, что здесь нашлось бы что-нибудь чище. Намо закрыл свой журнал, кивнул ему и поднялся, бросив заинтересованный взгляд на пакет, который его племянник зажал подмышкой. – Идём. Они вышли из кабинета и двинулись по лабиринту тёмных коридоров. Наконец, в лицо Эонвэ дохнуло холодом и знакомым запахом, который когда-то вызывал у него лёгкую панику. Вала щёлкнул выключателем, под потолком вспыхнули синеватые лампы. – Здравствуй. – Намо поцеловал его в обе щёки и повернул к себе, держа за плечи. Эонвэ сильно подрос с их первой встречи, но его дядя всё равно был немного выше. – Как себя чувствуешь? Это Мел постарался? – Есть немного. Я тоже рад тебя видеть, дядюшка. – Что ты, зачем так официально, – засмеялся Намо и потянул его за собой, к столу с оборудованием. – Ты привёз какой-то очередной эксперимент? Жаль, я ничего не могу вам продать… недавно открылся новый полигон, всё, что было, отвезли туда, а до новой партии техники ещё жить и жить… как Майрон? – Неплохо. Кажется, ему у нас нравится. – Я бы и сам с удовольствием вас навестил. Жаль, Манвэ в последнее время сам не свой, да и Вайрэ… а, порой думаю, не последовать бы примеру Ирмо, не развестись с ней разок-другой, а? Давай сюда свой пакет. – Намо, – Эонвэ серьёзно нахмурился, – я не хочу, чтобы этот эксперимент получил огласку. К сожалению, я не знаю, проводил ли ты подобные исследования, но для меня это вопрос жизни и смерти. – Всё так серьёзно? Что это? – Это синтетическая кровь. У нас не хватает оборудования, чтобы проверить её качество… но мне очень нужно узнать, насколько она годится для моих целей. – Переливание? И речь не о майар, иначе ты легко бы раздобыл нужное количество… давай-ка посмотрим. – Я знаю, что сейчас синтез идеально подходящей крови возможен в основном с помощью магии… но я плохой маг. – Эонвэ вытащил из пакета две тщательно упакованных пробирки. – Я не уверен, что у меня получилось. Думаю, ты и так знаешь, чья она. Сравни с оригиналом, пожалуйста. Я не могу понять… мне кажется, что-то не так с синтезированным образцом. – О… чтобы сравнить, мне даже не нужна техника. – Намо улыбнулся, зубами откупоривая пробирку, несколько раз потянул носом, заинтересованно посмотрел кровь на свет и вылил несколько капель на язык. Эонвэ взволнованно следил за его лицом, пока он смаковал синтезированное вещество. – Ты не такой уж плохой маг. Думаю, проблемы начнутся, если перелить больше литра. До семисот миллилитров я бы переливал смело… надеюсь, тебе не понадобится больше. У него всё в порядке со свёртываемостью? – Думаю, да. Это не так-то легко выяснить. – Всё ещё ненавидит свой облик? – Увы. – Мне жаль. Я так и не смог убедить его… хоть в чём-нибудь его убедить. Упрямец никого не слушает ещё с тех пор, как мы резвились в абсолютной пустоте, слушая колыбельные нашего отца. Впрочем, как знать, хорошо это или плохо… дай-ка мне вторую пробирку. – Тоже попробуешь? – Нет, проведу пару анализов. Свежая? – Двое суток. – Старовата… ладно, серьёзные проблемы я обнаружу, если они есть. Присядь здесь. Эонвэ сел на табурет и привычно взял из вазочки мятный леденец. Как и валинорская медицина, леденец впитал едва заметный привкус мертвечины… но это давно перестало пугать. Намо гремел чем-то за стеной, а его ученик крутил в руках пробирку с искусственной кровью. – Что будет, если понадобится больше литра? – Во-первых, ты устанешь, потому что синтез отнимает много сил, во-вторых, могут начаться осложнения. Постарайся избегать таких ситуаций. – Но ведь наша ему не подойдёт. – Верно. Хотя… твою я бы попробовал. – Почему именно мою? – Ты сын его близнеца и первой из Валиэр, ты достаточно много времени провёл с ним рядом, чтобы твоё тело пропиталось его энергией… если я не ошибаюсь, вы немало времени уделяете физической близости, а это меняет состав твоей крови ещё сильнее. – Намо вышел из подсобки со шприцом. – Дай-ка руку. Эонвэ покорно закатал рукав и поморщился – уколы Мандос делал с беспощадностью того, чьи пациенты давно перестали жаловаться. – Положим, этого хватит. Я сейчас сравню. Прижав к вене ватный тампон с антисептиком, майа захрустел леденцом. Намо притих – видимо, смотрел что-то под микроскопом. – Ты знаешь, – сказал он минуту спустя, – я был прав, состав изменился. Стал… выражаясь прежней терминологией, темнее. Его кровь всегда сильно отличалась от нашей. Не идентична, конечно… для полноценного донорства тебе потребуется больше тысячи лет. Не такой уж большой срок. У тебя нет крови Майрона? – Нет, не брал как-то… зачем? – Он моложе тебя, возможно, процесс мутации пойдёт быстрее. Привези в следующий раз. – Намо вышел из подсобки, снимая перчатки, и потрепал племянника по голове. – Хорошая работа, Эонвэ. Очень хорошая. Дать тебе что-нибудь из препаратов? – Увезу всё, что можешь пожертвовать. – Да, у меня было несколько коробок для благотворительности… сейчас посмотрю. – Спасибо, Намо, – искренне проговорил Эонвэ. – Ты меня очень выручишь. – Ерунда. У меня не так много действительно интересных дел… и вы – одно из них. Улыбаясь, Эонвэ следил, как он роется в коробках, и благодарил Эру за то, медицина не делит нуждающихся в помощи на своих и чужих.

***

Lana Del Rey – In My Feelings

– Доброе утро. Я уже думал, ты не придёшь. Ездил куда-то? – Привет. Да, по делам. – Эонвэ бросил на диван шлем и запечатанный бумажный пакет и подошёл поцеловать Майрона, который сидел на перилах и пил какао. Судя по уютной пижаме с летучими лисицами, эту ночь он провёл в постели, а не за компьютером. – Чего не спишь в такую рань? – Провожал Мела, не спится теперь… – Майрон зевнул и натянул воротник пижамы до самого подбородка. – Нормально, что он так мало спит? – Он говорил, его бесит даже то, что надо спать хотя бы два-три часа в сутки… как-то он недели четыре не спал. Злой был, а так ничего… соображал нормально. – Эонвэ присел рядом на перила, и Майрон дал ему хлебнуть из своей кружки. – Я к Намо ездил. – Он на тебя не настучит? – Что ты, он хорошо к нам относится… Я так понимаю, не только из-за Мела. Ему просто интересно, что тут у нас происходит снаружи. Все лекарства и технику, которая есть в лаборатории, я смог достать благодаря ему. – Смотрю, Манвэ много на что закрывает глаза… он ведь в курсе? – Я думаю, да. Но он не может утилизировать Намо… я думаю, его власть значительно меньше, чем он хочет показать. – Эонвэ напряжённо потёр лоб. – Мне пора поспать. Зайдёшь вечером? Я хочу попросить у тебя немного крови для экспериментов. – Конечно, жалко мне, что ли. Ты над чем работаешь? – Пытаюсь сделать искусственную кровь для переливания. Не могу перестать думать о том, что будет, если на Мела действительно нападут. – Его даже передёрнуло, и Майрон погладил его по плечу. – Надеюсь, не понадобится. Ложись тоже спать, отдохни. – Постараюсь. Майрон проводил его взглядом и снова нахохлился на перилах. Чашка согревала ему руки; он мёрз, но в груди словно извергался вулкан, когда он снова и снова возвращался мыслями на полчаса назад. «Вернусь и поедем в бар», – говорил Мелькор ему в затылок, гладя его по груди, пока Майрон стискивал его бедро и сдавленно стонал от каждого их общего движения. – «Хочу пить с тобой и смотреть тебе в глаза… хочу, чтобы все видели нас вместе… никто не посмеет тебя отнять…» «Никто», – хрипел Майрон, у него мутилось в голове от гипнотизирующего шёпота Валы, от поцелуев в шею, от размеренных движений… от сумрака, таящегося в углах спальни, и от рёва волн за окном. – «Я хочу быть с тобой вечно… я дал клятву… я…» Он хотел бы дать её ещё раз, но Мелькор закрывает ему рот поцелуем, потом тянет к себе, переворачиваясь на спину, и Майрон садится ему на бёдра, продолжая двигаться, а перед самым финалом наклоняется, чтобы поцеловать его левую лодыжку. Мир плавится и кипит в его блаженстве, и Майрон без сил ложится грудью на колени любовника, безучастно глядя, как медовое утро крадётся в комнату сквозь пыльное окно. «Я скоро приеду», – говорит Вала, пытаясь утешить то ли Майрона, то ли себя. – «Не хочу оставлять тебя надолго». Майрон вместо ответа трётся о него щекой и обнимает его ноги. Он не понимает, что с ним не так, если он хочет продлить эти минуты на целую вечность. Им весело и вместе, и порознь, у Майрона всегда куча дел и полно увлечений, он обожает Эонвэ и имеет большие планы на Оссэ, но есть мгновения, когда он забывает обо всём. Он вытягивает руку назад, и Мелькор переплетает свои пальцы с его. Нет, это не героин. Это зависимость в сотню раз сильнее, и, как любой наркоман, Майрон не хочет от неё отказываться.