Отравленные сказки

Иерониму четырнадцать. Он слоняется по пустому дому, пока снова не натыкается на бабку; пожалуй, он специально забывает, что она всегда сидит у окна, чтобы снова удивиться, увидев в кресле что-то, напоминающее сухую корягу, прикрытую пледом. Бабка ненавидит его мать, свою дочь, Лалу. Она не может ходить, и потому только и оказалась здесь; о, старая драбарка Дагда, ждавшая, что ее кровь всегда будет одинаково горяча, но поавшая в плен благих намерений. Она почти слепа; иногда она видит чуть лучше, и тогда Иерониму приходится часами стоять рядом, пока она наконец выловит его лицо из цветовых пятен гостиной. К ней в комнату заходить нельзя, да Иероним бы и за золотые монеты не зашел; даже за десять, двадцать долларов - нет, и всё! А вот приходить к ней иногда в гостиную - почему нет... - Не оставляй следов, - шамкает старая цыганка, едва касаясь его лица пальцами - они у нее узловатые, как ветви ивы в саду, и чуткие, как у слепых. Иероним видел слепого в прошлом году - он спрашивал дорогу, а они с другом думали, кому стоит объяснять - самому этому мужчине с застенчивой улыбкой, или его собаке, меланхолично обнюхивавшей ботинки. - Ты романо рат, - смеется бабка беззубым ртом и гладит его по вьющимся черным волосам. - Ой нэ, все-то ищешь да ничего не находишь, ой, ой... Иероним только пожимает плечами. Дагда дала ему раковину как-то - большую, красивую. Отец привез какую-то мелочь лет пять назад, а эта имела огромные отростки и изгибалась волной с тонким хвостом. - Положи под ухо и слушай, - велела бабка. - Слышишь? - Шумит... - Теперь на подушку ляг и слушай. Слышишь? - Стучит что-то... - Это из дальнего края смерть идет за тобой. Ты слышишь, как ее шаги стучат - всегда в ритме твоего сердца. Каждый день, в любую минуту ты можешь приложить голову к земле и услышать, как смерить идёт к тебе. - А то, если она заплутает? - Може и так. Не оставляй следов, чяво. Нигде, никогда. - Вы потому все время ездили, мами? Из города в город. - Может, и от того... не тебе знать, да и не мне тоже. Он кивает и уносится бегать в сад. Бабка для него - диковина, и с нй не пробудешь долго. С ней весь мир уходит лет на сто назад, а может и на двести - что-то говорит Иерониму, что его бабка старее, чем самое старое бревно в их доме. Но он еще не научился действительно удивляться таким вещам. Он ходит в школу и хочет стать адвокатом. Его мать не для того оставила свой народ и осела в городе, чтобы ее дети слушали старые сказки. Но время идет. - Слушай, Ерек, - зовет его Тери как-то по-своему, - ты вообще здесь? День солнечный и совершенно нестрашный, но кажется, солнце - всего лишь большой софит, а птицы поют под фонограмму, да и трава отчетливо пыльная, несмотря на ядовитую, почти неприличную мясистость. Иероним смотрит, как хоронят его бабку, как читают молитвы и пустые слова катятся из уст людей, как семечковая лузга, превращающаяся в бороду... и вдруг Ерек срывается и бежит к гробу. Его почти тут же ловят за руки. Это неправильно, неправильно, неправильно. Нельзя оставлять следов, - он хочет крикнуть, но только вырывается и рычит. Мать смотрит с недоумением. - Я не думала, что он был так привязан. в конце концов, она никого из нас не любила. Это не правда. Старая Дагда умерла бы куда раньше, не будь в доме Ерека; Лала вспоминала, что когда забрала мать из табора, та кричала, шипела и плевалась, вспоминая все известные ей ромские и человеческие проклятья: мало ли, что она стара и не может больше ходить? За нее будет ходить табор, табор никогда не стоит на месте! Но Лала хотела покончить со всем этим, и сделать добро матери - другие ее дети уже не могли бы. Старуха отказывалась есть и отвергала одежду и комнаты, и только кричала и божилась, что уморит себя голодом - пока не узнала, что у нее будут внуки. Тогда она притихла, хотя для Лалы у нее не было доброго слова - даже для ее зятя, Акивы, находилась хоть пара-другая, а дочь была - "гаджо", и все. Теперь старуху хоронили в гробу, а это значило, что след останется, и смерть действительно заберет ее насовсем - а также и тех, кого она родила. Но все проходит. И есть ли теперь разница? Погоня окончена. Ерек стоит над свежей могилой, когда все уходят, а потом молча, зло растирает о надгробие то, что стискивал в кулаке: ягоды ежевики превратились в кашу, и она затекает в выбитые буквы, делая их плачущими... Акива давал сыну читать Книгу, и Ерек разбирал Буквы; но в том, что говорил о них отец, было мало смысла. Буквы казались мальчику одновременно святыми и ужасными; они выстраивались вокруг него вереницами по ночам, а некоторые из них ДЫШАЛИ, и это заставляло вскакивать в дрожи, словно мир вот-вот только должен был быть зачат, и все нерожденное дрожало в страхе своего пробуждения. Иероним рос, читал и слушал, но не очень внимательно. Слова мистиков трогали его редко; все они казались заумными, потому что в Буквах был некий ДРУГОЙ смысл, куда тоньше и понятнее, чем ему старались объяснить - и Ерек начинал понимать, почему "Не оставляй следов", - вспомнил он в день своего выпуска, и сжег все свои записи. Может быть, его кровь и была кровью ромов, но его ум принадлежал народу его отца - и все вместе никак не могло удержать его дома. Он ходил по городу, рассматривая людей, сады и новенькие машины на фоне старинных зданий, помнивших крестоносцев. Ему казалось, что он сам скорее ближе к этим камням, чем ко всем снующим туда-сюда людям. Дома менялись медленно, а люди все время приходили новые - как река, то затапливавшая площадь, то мелевшая. Он заходил в дома, в которые дозволялось зайти, а в которые недозволялось, заходил тоже,однако, с еще более безучастным видом. Он знал, как не оставлять ни одного следа, и никто не трогал его, понимая,что этот человек был здесь всегда - в этом углу, за этим столиком, как колонна или дерево. Вы же не возьмете плату с дерева, решившего вырасти на вашем участке? Ерек не имел никакого особенного занятия. Иногда он рассказывал что-то студентам у ворот академии, но чаще всего сидел на площади у фонтанов; солнечные очки берегли его глаза, а птицы ели с рук. Его видели все, но забывали так же быстро. Он был одним из камней этого места, одним из голубей, а может быть, просто миражом или тенью. Он ходил по городу, отмечая его удачи и темные улицы, его маленькие изменения и ночные улыбки - вот, пахнет матиола и любовь расцветает у мостов и парков, а вот снег, холодными пальцами поправляющий шарфы и выбивающий варежки у женщин из рук. Идеальный правитель, о котором никто не знает - Иероним влюбился в город, и город отвечал ему на языке знаков и Букв. Смерть уже давно пришла за ним - собственно, она оставалась на старом постоялом дворе еще с тех самых похорон, и ждала... ждала... Никаких шагов. Ерек знал точно - он прикладывал ухо к земле, и ничего не слышал, кроме метро, а его собственная грудь молчала. Не оставлять ни звука, ни запаха, ни слова, ни жеста - Ерек знал, как путешествовать, стоя на месте, потому что путешествует тот, кто наблюдает, теряя отражения в чужих глазах, а Еерек со временем перестал беспокоить даже зеркала - старинные, на серебре, еще могли поймать его на пару секунд, а новенькие даже не понимали, что должны попробовать. Смерть платила за постой, читала судьбы людей по морщинам на их лицах, мелькавших в окнах, и ждала. Ерек бен Акива, чьи ноги не тревожат ни песка, ни воды, ни свежих семян метели... вот, идет погибель твоя - словно гимн твоему Названному Богу, струится она, словно свет солнца и луны, слитый воедино, и танец пятен на шкуре пантеры - походка ее, и очи ее подобны очам лани, пьющей из реки под меднокованым небом. Что-то лопается в сердце сына цыганки Лалы и иудея Акивы, и буквы захлестывают его. Они кружат вокруг, словно вспугнутые птицы - некоторые из них сосуды, в которые он заключен, но они трескаются от его желания и разбиваются, и Ерек снова рожден, стараясь дышать, и кашляет светом и сполохами. Он идет за той, которая разрезает его город надвое, и его очки не спасают его, и свет опадает за ним каплями. Где-то в таверне - для нее сетевые кафе все еще ужимка века - Смерть поднимается, сжимая в худощавой руке свой символ, и платит по счету. Она слышит, как снова бьется сердце того, кого она ждала столько времени - город больше не прячет его, время сдвинулось с мертвой точки, и теперь шаги смерти стучат все быстрее. Ее походка легка и почти беззаботна - она знает, что город не так велик, а путь чуть дольше, потому что следы запутаны. Но Ерек бен Акива присыпает их пеплом умных речей толкователей Книги, и пеплом ума присыпает их - и смерть не видит ничего, кроме сияющих знаков, уносимых ветром. Знание его горит пламенем, и он танцует, не находя причин не танцевать: слова - отметины и замкИ, и их не осается у него тоже, только то он знает, что должен делать: НЕ ОСТАВЛЯТЬ СЛЕДОВ той, за которой идет, и царствие его откроется. - Что же, ты романо рат, - улыбается Смерть, касаясь пустоты у фонтана. - Твоя кровь горяча, и проступит сквозь цветы и землю этой весной; не бойся меня, Иероним, потому что мы с тобой теперь одни стары в этом городе - и твое счастье, что ты стал слеп, как твоя бабка - теперь ты смотришь сердцем, а значит, и я смотрю тоже. Смерть заходит на большой мост, облокачиваясь о перила, и смотрит на реку. Когда-нибудь она встретит того, кого искала. Она стоит и улыбается, глядя на свое отражение - очи ее подобны очам лани, и медью оковано небо над ее головой...