Энигма

Люди сходят с ума, пытаясь разгадать тайну: Откуда у любви сила плавить камни? Куда уходит она, когда остывает сердце И почему так близко от любви до ненависти? ©

— Я клянусь, ты узнаешь его. — аргументирую толково. Зато никогда не узнаешь каково болеть за того, кто хочет убить тебя, кто как слиток чистой ненависти, уничтожая невинный остров, континент, шар, заселенный людьми, дрожит лишь о собственном чванливом превосходстве… ...Но сейчас, — с тем же амбициозным гонором магического ликвидатора, ты проворно втираешь следы гормонов в мою кожу своими наглыми ручонками, растираешь вязкую жидкость между нашими телами, ерзая, елозя, сидя на мне. Еще две ночи обратно — ты отворачивался от целующих губ. Еще пару снов назад — тебя тошнило от спермы. Теперь мы впадали в сектантский анабиоз. Теперь иначе. Теперь; Я экскурсировал эрогенную топографию твоего тела: разгульную одержимость рук, разнузданность бедер, вернисаж твоих поз в безобразной блядской распущенности. Я не оставлял ни одного живого места, ни одного свежего незацелованного участка, снизу до верху испещряя твой мертвенно-белый стан покрасневшими дорожками, извилисто-узорного обожания, прилипая длинными поцелуями к шее, плечам, ключицам. Ты потворствовал худшему из моих преступлений, с горькой безнадежностью воска плавясь под твердыми губами и вылизывая мое тело с той же прециозностью, с которой выплескивал на него свой малафьевый субстрат. Ты потакал всем касаниям соразмерно пластилину, в комбинации прогибов грациозных, драматических, замирающих в исступлении, в ожидании следующего оргазма. И каждая волна как припадок. Они взламывали тебя с другой стороны, со спины, расправляясь в хребте, накрывая мощным ощущением жизни, когда я начинал опасаться, что эта будто резиновая простата, а судороги сфинктера могут сломать мои пальцы или, сократившись, мышечное кольцо зажмет фаланги так, что уже не выпустит наружу. Тебе всегда интересней анальный оргазм. Ты думаешь, что близок к сути. Но ты снова не понимаешь. Потому что, — нет во мне педагогической жилки, так сказать. Однократная феерия — все равно что ничего, поэтому, скользнув вдоль туловища, как с накатанного сугроба, ты по-хозяйски бесцеремонно опускаешь свой рот на мой встрепенувшийся половой орган, активно трешь член своими губами, плотно сомкнув их по окружности. Это ужасно. Эта трапеза безумия. Без предупреждений и предварительных ласк твой энтузиазм и непредсказуемость сводят меня с ума даже во сне. Думаю, однажды я проснусь идиотом и никто не узнает отчего. От вопиющего напора твоего пыточного минета у меня выступают слезы. Я давлюсь воздухом. Астматически дышу. Тебе нравится твой деспотичный авторитет в моменты, когда мои хрящики чуть ли не трещат под твоими зубами, но я терпеливо скулю, а тебе так отчаянно охота, чтобы я орал. Орбиты разверзаются, я надолго выпадаю из крена галактики. В своей неврастенической вселенной я дарю тебе планеты. Власть, которую ты единственно любишь. Твои руки лезут вверх по груди, моя грудь горит от ожогов царапающих ногтей. Ядовитых слизеринских ногтей, мать их… Вздутые вены лучатся, огибая руки, напряженно петляя циркуляцией теней, расточая многогранные импульсы первобытных эмоций, табуированного грязного желания, приведшего человека к обломкам рая. И ритмичной поступью на раз-два-три-вхожу в твое узкое горло. Как будто на счет «три» твое сердце распускается ветвящейся паутиной своей темной кармы, «раз-два» — оно пускает корни, «три-четыре» — корни в моих мозгах. Когда я кончаю, ты не останавливаешься, мне приходится вопить: — Хватит! Хватит, Том, пожалуйста… хватит… Это достаточно больно. Реакция отсутствует. Вернее, она противоположна. Зверски водя по стволу, натягивая кожицу от кончика к основанию, все чаще натирая под наклоном, жадно погружая в свою жаркую полость, пережимая пальцами корень, чтобы сохранить эрекцию. — Прошутебяперестань… Больно. Я пытался встать, прервать сей мстительный акт, оттолкнуть, пока член не превратился в мясной рулет. Вампирически высасывающий рот износоустойчиво работал, будто употребленная сперма послужит некой микстурой от незнания, будто повелевая наиболее дорогой мужской частью ты ввергаешь в рабство. Второе утверждение правильно. — Томас! Все! Угомонись! Так нельзя. Крик возвращал тебя из транса. Манипулирующий моими яйцами кулак разжимался, им уже не угрожала участь расколотых орехов. Ты даже соизволил бережно их погладить, насколько это возможно, конечно. Вынужденная аккуратность. Ты относился ко мне как к носителю тайны, в некоторой степени. Отстранившийся. Лежал на спине, подпирая локтями пол, протянув ноги к креслу, установив ступни на сидение, вальяжно улыбался натертыми до пурпура губами: — Жалкий. Вместо препирательств, я молча перехватывал твою щиколотку, намеревавшуюся беспечно простукивать меня по колену. Жалость — это кукольная печаль и громаднейшая страна разочарования, зависит от масштаба суверенной территории — от моего до нашего, от пункта к пункту штрихпунктиром на военной карте, от шалаша справедливости ко дворцу ненависти. Жалость. Ты действительно жаждешь узнать сейчас всю этимологию конкретного слова? Всю эпопею ради одного жалкого слова? Всю историю этого нашего слова? — И странный, — добавляешь, немного погодя, ибо каким-то образом ментальные чары и во сне сопровождают тебя. В моем сне, смею заметить. — Ты так кричал «хватит», подумал, что инфаркт. Устные унижения компенсируют твою патологическую неусваиваемость материала. — Так и будешь молчать и умничать только в своих мыслях? Скажи свое имя. — Скажу. Я целовал лодыжковую косточку, спускаясь вниз к голени, потом к бедру. Ты податливо разводил свои колени, раскрывал пах. Шлюховатая натура: любопытство и пустота. Я нависающий над тобой мудрец проповедовавший непознаваемый культ, а он азартными путами обвивает тебя, моего похотливого спутника. Ты примерно так же путано обнимал мою талию ногами. …и спустя мгновение примагничивал к себе. Мы аллегория спрутов, сплетенных языками, руками, ногами. Мы форменное перерождение монстров из грез, со всеми их щупальцами, присосками. Когда шкурная тяга сделалась всего страшнее и сильней: ты разворачивался на живот, дразняще выпячивая зад, обхватив ладонями бедра, раздвигая шире анатомические полушария, позволяя; водить рукой вдоль твоего позвонка, давить на тазовую кость, подниматься влажными дорожками, скользить губами на возвышенность копчика, потом нырять по наклонной ниже — во впадину меж твоих ягодиц, ворочать между ними языком, пожирать внутреннюю мякоть упругих булок, тереть анус подушкою большого пальца и вращать языком внутри, лизать теплый анус, с мягкими расслабленными мышцами. Позволял толкаться в анальное отверстие чужим пальцам и языку. Хоть эта оттраханная щель давно знакома, она опять девственна. Тащил меня за волосы, ети-твою-мать! -слишком-грубый. Очень грубый для первого раза. Первого, не заканчивающегося, всякий раз заново воссозданного раза. Мы — два тонущих друг в друге океана, два разнонаправленных течения, два мира. Ты — кладбищенский, загробный, омертвелый, зимний. Я — некромантовый, раскаянный, угрызенный совестью. Мы погибаем друг в друге. Кровью прорастаем в снег. Тебя вновь одолевала вожделенная мания, ты собирался кончать, пока тебе не станут понятны все чувства на Земле, но они уже поняты, кроме одного. И ты хочешь узнать его срочно. Я старался как можно медленней вводить в тебя член, но тебе нужно все и сразу, и не боясь боли, статно выгнувшись подо мной, ты насильственно проталкивал его внутрь, удержав мои дрогнувшие бедра. Тебя не страшили подкожные разрывы и раны, равно как и заклинания, разделяющие душу рваными порциями. Дыхание, срывающиеся каторжным всхлипыванием, не умоляло перфекционизма в стремительном накалывании себя на мой хер. Находя преступный смак и пикантную остроту в садизме, красоты в разрушениях, и все еще ища в наготе инстинктов — бескорыстную, бесхитростную романтичность. Видя самый короткий путь к ней — через физиологию. Какая чушь. Это лишь ловкие упражнения. Повторяющиеся входы. Поступь в унисон. Ты знал, — это то, чего не добиться магией. По крайней мере некоторые имели грустную практику, думая обратное, — это сделало тебя сиротой. Ты знал, что есть аномальные зоны в подсознании, где колдовство отступает, где сказка невозможна. Есть только оно. Нечто щекочущее в памяти. Щелкающие на определенном человеке. И все. Но, в твоем понимании, «все» сводилось к тому, что обладание этой извращенно-божественной выемкой, которой ты так вымогательски жертвовал, ради цели, — уже есть любовь. Ты не знал. Никогда. Что невербальными усилиями нельзя впечатывать это так же, как гениталий встревал в сношаемое лоно. Это превращалось в исполинскую проблему. Ты должен был узнать. Все источники земной скверны, высочайшие человеческие излишества. Ты был готов впитать их все, лишь бы добраться до истины. Извлечь правду из этих механических телодвижений. Вычленить формулу сосредоточения разгадки из богатых ощущениями точек. Все еще трахаю, чтобы до тебя хоть как-то дошла глобальность изучаемой темы. Будто гладиатор, забивающий булавой врага, — опять иносказательная метафора. Клинический секс. В тупик. Предоргазменные колебания заставляли интенсивней фильтровать воздух сквозь стиснутые зубы, и вскоре, обжигая мой слух шелковым шумом своих непрерывно задыхающихся стенаний, ты неистово закипал в разрядке. После чего, ты сразу злишься, спохватываешься, шипишь: — Ты совсем не старался! Скептически улыбаюсь в ответ: — Я плохой учитель. — Отвратительный. Никчемный. — Бездарный? — Именно так. Поостынув, ты присаживался в позу визави, укладывая мою руку на свой полноценный семидюймовый отросток, развязно глядя в глаза напротив, приступал к новым исканиям и заблуждениям заклеймившего тебя непостижимого знания, сжимая мои пальцы, талантливо водил мой кулак от корня до вершинки своего члена. — Мы будем это делать до тех пор, пока я все не пойму. Тон, придающий твоему облику толику гневно-капризной детскости и бравурной требовательности, говорил, что просто так ты не сдашься. Окаймляющая твое нутро аура не могла попасть внутрь. От этого тебя гложет, коробит. Ты изнемогал от этой таинственности, словно гальваническим зарядом ободряющей твой организм, влекущей, как сумеречный шабаш горячими бесстыдными позволениями, но тут же отбрасывающей… ...якобы обманщика, не получившего пригласительный билет. …якобы, к нему не имеющего никакого отношения. — Для твоего понимания вечности будет мало. Я, честно, искал в тебе хотя бы кроху из того, что можно было бы отнести не к разряду дикой ебли, а хоть чуточку большего. — Скажи имя. — Оно ничего не изменит. Наткнувшись снизу на мою выжившую эрекцию, ты помогал пальцами вновь войти в тупик твоего понимания, с таким видом, будто я пронизывал препятствующий сфинктер заточенной саблей, заставляя терпеть лихорадящую боль. Но, через пару секунд, твое лицо контрастно резко преобразовывалось, и в меня впивался холодный, безжалостный взгляд свидетельствовавший о том, что я обязан начать двигаться глубже. И мы опять перетягиваем канаты. Ты присаживался на корточки, протягивался по полу, опираясь на согнутые локти, упирался ногами в мои плечи или сам укладывал меня на лопатки, наездничая. Кажется, член сросся со стенками слизистой твоего плотоядного ануса. Я уже не различал где чье. В тебе выгорал фитиль гигантского детонатора эротизма, оставляя тебя на грани сомнамбулического утомления и озверелой заинтригованности. Раз за разом, третий, пятый, десятый. С твоим успехом могла кончить целая толпа. С таком гримасой последнего наслаждения, я думал, — ты готов скончаться прямо здесь и сейчас, финишируя в каком-то чудовищном мультиоргазме с исстрадавшимися, душераздирающими стонами. После этого мы долго лежали на полу не шелохнувшись. — Мне все еще нужно. — спустя хронометражную неизвестность произносишь ты. — Когда тебе приятней будет смотреть в мои глаза, чем кончать в три ручья, тогда. — Что тогда? — Тогда считай, что тебе открылись все недоступные знания. — Ничего глупее не слышал. — отрицательно покачав головой сделался чересчур угрюмым. — Впрочем, это могут быть чьи угодно глаза. После сей реплики, ты ревностно разворачиваешь к себе мою голову, схватив за подбородок, заставляя смотреть в «просто дежа-вю какое-то». Ничего глупее — мы можем быть вместе только между мирами. — Я тебя знаю. — Уже говорил, — нет. Отворачиваюсь. — Имя! — Скажу. — Обещай. — Нет, верь мне. — Я откушу твою побрякушку, если не скажешь. Ты играл им, легко удерживая ствол, перетряхивая бедный стояк в слабой кисти. Инструмент естественного спермавыделения, как субстанции знаний. Деталь мистического усвоения урока. — Угу. Будет тебе трофейная статуэтка. — Не заговаривай зубы, хм… имя. Тебя злят обещания, поэтому карающе-калечащий минет проходит с использованием зубов, которые я так и не заговорил. Но, даже от подобного обращения мой член все равно в боевой готовности. Странно, как во сне. И мы совокупляемся уже стоя у кресла, потом у камина. Миг. И все оборачивается против нас. Стены, потолок, пол и камин. Огонь замерзает, лед возгорается. Твои бедра дрожат от мощной кульминации. Единовременной. Единовременный. Сбой системы азбучных трюизмов, камерности сердец, алости капилляров. Мы — одна вибрирующая судорога, общие точечные синапсы. Каждый нерв возбужден, каждый мускул ошеломлен, ты раздражен, словно сотня голодных вендиго, так как секрет не дается твоим познавательным возможностям. Секрет ты можешь выделить только из своих семенных желез. Ты никогда не полюбишь, но тебе всегда будет любопытно. Это непонимание навечно соединенное с тобой. Энигма, которую не дано расшифровать. Я очерчиваю кончиком языка заглавную букву на твоей чувствительной шее. Я пишу прикосновениями невидимые буквы на твоем теле. Ты читаешь мое имя на коже своей спины. — Гарри? Киваю. — А сейчас ты проснешься, Гарри… И ты просыпаешься. Первые несколько секунд он идентифицировал свою личность. Затем, устанавливал контакт со своим телом и уж потом — с окружающим внешним миром. Тело прогнулось в пояснице так, что макушка касалась поверхности стола, угол же этого самого стола впивался в прорез ягодиц, едва не разрывая анальный жом. Повезло, что он догадался спрятать все фаллические предметы, на всякий случай заперев шкаф. Он присел на краюшке злосчастного стола, анализируя ситуацию. Все происходящее с ним в ночные часы можно было назвать лунатизмом. Так. Мастурбацией пятой точки, массажем простаты. Так. Только как объяснить остающиеся на теле отметины? Он осмотрел себя, храня тлеющее тепло на кончиках пальцев и содранный эпителий под ногтями. Влажные следы буквенных символов, берущие начало от неразвитой юношеской шейной трапеции, сползающие к позвонку. Словно индекс с того света, послание с могильного измерения. Чей-то фантом, материализующийся только для того, чтобы трахать сиротку? Или воскресшее воспоминание волшебника, страдающего жестокой сексомнией? Но как воспоминание? Он никогда не видел таких зеленых глаз. Ни в школе, ни здесь. Гарри? Слишком маггловское имя, несмотря на то, что оно довольно распространенное, — никаких Гарри он не знал. Но это и к лучшему. На счастье этому Гарри. Он решил обязательно вычислить мальчишку. И убить. Нечего покушаться на чужую неприкосновенность! Мерзость-то какая! Впрочем, вряд ли мальчишку, но уж очень милое у призрака было личико, почти девичье. Шрам как детский рисунок. Выявив все особые приметы своего кошмара, Томас принялся приводить в порядок себя. Его немыслимо мутило. Тело саднило, точно его трахали семеро разъяренных профессоров трансфигурации. — Фу. — что только не придет в голову после подобных снов. Они даже чем-то похожи со старым лицемером. Энергетика этой притворной святости. Какая-то неопознанная магия. Эта тонкая эссенция того чувства, информация о коем так необходима была Тому. Чувство, которое убило его мать. Неужто оно такое могущественное? В таком случае он должен разгадать его суть, понять, чтобы больше знать о правильном направлении в манипулировании людьми. Том был многого лишен, в частности стыда, и для добычи искомого шел на все. Абсолютно все. Вырастешь тут нормальным, среди лицемеров. — сонно подумал Том, срывая листик подвешенного на стену календарика, на котором было написано: «31 июля. 1940.» с пометкой «28 дней до Хогвартс», сменяя листиком: «1 августа. 1940., 27 дней до Хогвартс». Колдовать не разрешалось, поэтому он просто протер кожу обезболивающим лосьоном, одолжив флакончик у декана про запас. Закончив с процедурой уничтожения следов страсти, Томас присел на подоконник, настежь распахнув створку. Ранее утро, но горизонт уже порозовел. — Ты здесь? — позвал Том своего ручного питомца. Ветви кустарника под окном зашевелились и зашипели: — Хоссяин. — С сегодняшнего дня я буду звать тебя Нагини. — Как будет угодно, хосссяин. — из кустов вынырнула змеиная голова. Хоть какая-то польза от этих снов — придумал имя питомцу. Глупые, жалкие людские чувства. Он разглядывал выползшее длинное тело змееныша. Блестящая фасетка чешуек — вот это красиво, на это он может смотреть, не требуя особенных наград в эквиваленте плотского утешения. — Кажется, я люблю только змей. - Всссаимно, хоссяин.

Конец ***

Цитаты из эпиграфов: 1. — строки стихотворения авторства Александра Блока. 2. — строки песни «Любовь без памяти» авторства Василия Вакуленко. Спасибо Всем читателям. Энигма — 04.10.17-06.10.17