Aelf

      Я умирала. Это было понятно очень четко. Спокойствие мое не было напускным или еще что, просто я ждала этого. Всегда знала, что умру и сейчас просто радовалась концу неопределенности. Меня тяготила жизнь.       И я умерла.       Потом была темнота. Я куда-то падала, что-то происходило со мной. И мне очень хотелось смеяться, петь, веселиться. Я уважала древний обычай превращать похороны в праздник. Мне не нравились траурные одежды и плакальщицы. Впрочем, это сугубо мое мнение и я его никому не навязывала.       Темнота вскоре сменилась серостью. Я существовала в сером мареве, какое-то время. Со мной что-то происходило, память куда-то исчезала, а рядом со мной закручивалось темное облачко.       Любопытство ведь не порок? Верно?       И я его коснулась. Облачко было мягким и неожиданно тоже любопытным. Оно как-то по-своему меня укутало, изучая, а я только хихикала, почему-то мне было щекотно. А потом что-то изменилось. Облачко куда-то провалилось и я вместе с ним.       Почему-то мне показалось это не правильным. Вырваться, однако, не получилось, как-то сразу облако стало гранитным камнем и я оказалась внутри него.       Последнее, что я помнила — громкий крик младенца.       Я очнулась спустя некоторое количество времени, тьма была непроглядной, и мне стало страшно. Почему-то совсем не обосновано, подспудно.       Я кричала, металась, пыталась биться о своего тюремщика, обидеть его, но ничего не получалось. Тьма так и оставалась непроглядной.       А я устала. Мне было так горько. Я даже не понимала за что? И заплакала. От обиды, боли где-то под сердцем и страха. И даже не заметила, как тьма запаниковала. Тюремщик явно понимал, что я страдаю, что мне плохо, но не знал что делать. Он пытался ко мне прикоснуться, приобнять, что-то передать, но я закрылась. Сама не знаю как, просто не желала с ним общаться. Вот и всё. Тогда он, явно нервничая, аккуратно приоткрыл мне дверцу.       Сначала я не обратила внимания, а потом чужие голоса привлекли меня и я увидела. — А кто это такой хорошенький, а кто это у нас такой сильненький. — сюсюкался взрослый мужчина с ребенком и ликующе улыбался, — Эмма, он перестал плакать! — Я вижу, отец года! — женщина не здесь, но она тоже добрая, транслирует Тьма.       Слишком много эмоций и переживаний за один раз. Я отворачиваюсь от дверцы и от переполнявшей меня радости, смеюсь и кружусь на месте. Все обиды забыты, и я готова простить странное облачко. И Тьма это понимает, окутывает меня радостью с легким оттенком гордости и самодовольства, успокаивая невольную истерику, впитывая эмоции хлещущие фонтаном. А я засыпаю, убаюканная тихим напевом из небольшой щелочки, что так и не закрывается.       Я не пытаюсь выбраться из кокона Тьмы, если бы облачко не переживало на этот счет я бы даже и не думала о таком. Мне здесь нравится, сосед, конечно, не самый приятный — немного эгоистичный, властный, жестокий и непримиримый, но он хороший, умеет шутить и с радостью помогает мне воплотить в жизнь все мои авантюры, как и я ему.       Мы друг друга стоим.       В комнате-за-гранью иногда происходят изменения, кто-то приходит, кто-то уходит. Но запоминаем мы лишь двух. Это мужчина и женщина, у них есть имена, но мы пока что не можем их запомнить. И сходимся в решении считать их своими, а остальных чужими. Рядом со своими Тьма увеличивает щель, но затягивает её тонкой пеленой — всё еще опасается, что я сбегу — я знаю, что легко могу выбраться, но не делаю этого. Зачем, мне здесь нравится.       Мы часто наблюдаем за своими людьми. Они красивые, добрые и интересные. Иногда женщина достает странный продолговатый предмет, водит им над нами и чужая тьма оглаживает нас. В первый раз мое облачко быстро упрятало меня в самую свою середину и ощерилось, явно готовое к бою. Потом мы привыкли, и меня уже просто задвигали поглубже, не лишая доступа к интересному окошку на несколько периодов моего бодрствования. — Эмма, мне не нравится это обстановка. Давай уедем из Англии. Пожалуйста, — говорит наш мужчина. И он чем-то обеспокоен? Это слово не мое, оно чужое! Мне хочется отшатнуться от окна, но наш мужчина не правильный, он должен улыбаться и корчить странные рожи. А сейчас нет. Он даже не смотрит на нас! Возмущается облачко. Он хочет потребовать внимания, но я не даю это сделать. Что-то важное происходит, нельзя мешать. — Хорошо. Прямо сейчас? — Наша женщина чем-то не довольна. Она тоже о-бес-по-ко-ен-а? Странное, чужое слово.       На большее меня не хватает, и я отхожу от окна. Там еще что-то происходит, но я устала. Надо отдохнуть.       А облачко обеспокоенно, вот привязалось ведь слово, наблюдает за мной. Он даже приглушает свет, когда я устраиваюсь где-то в его центре уже совсем привычно. От осознания этого факта мне радостно, а облачко полно самодовольства и гордости от того что я осознала давно понятное ему и не пытаюсь спорить.       В нашем мире и с нашими людьми произошли изменения за короткий срок нашего сна. Почему-то у нас не получалось бодрствовать порознь, если спал один, то и другой тоже.       Сначала мы даже и не узнали наших людей, они стали странными и чужими, но потом поняли что они. Чужая тьма из палочки уже была знакомой и успокоила нас.       А потом нас взяли на руки, и мы оказались в незнакомом месте. Совсем-совсем незнакомом.       Облачко в этом полагается на меня, ему плохо дается запоминание мест, а я хорошо помню, что здесь мы ни разу не были.       Потом мы куда-то быстро-быстро летели и если бы не чужая тьма, то облачко бы вновь спрятал меня в самую середину. Но чужая-родная тьма была рядом, и я могла наблюдать. Потом мы куда-то пошли и снова полетели. Это было очень весело. А затем мы снова оказались в другом месте, везде было столько чужих людей, что я испугалась и спряталась. Облачко обрадовался и закрыл окно полностью, он нервничал и только мое спокойствие и вера в него не давали ему ощетиниться на любое внешнее прикосновение.       Но что-то изменилось. Чужая-родная тьма стала гуще, её ощутила даже я сквозь облачко. А потом пропала. И это было страшно.       А затем что-то пришло. Он был чужой и злой. Облачко начали отдирать, причинять ему боль, пытаться его сковать. А он дрался, щерился и кусался. Мне было страшно. Очень страшно. И я спряталась еще глубже. Облачко устал, он проигрывал, его сковывали. Это было очень больно, я знала. И тогда я представила что большая, гораздо больше того жуткого существа и вспомнила про своих людей, а еще спрятала облачко у себя внутри. Глубоко-глубоко, чтобы никто не достал.       Чужак удивился. Чужак отступил, это было именно то, что мне нужно, и я напала. Я не знаю как, но он исчез. И мне стало спокойно.       Обиженное облачко долго дулся, это слово тоже не мое, он явно боялся показаться слабым, но он не казался мне слабым, наоборот. Я считала его очень сильным, он ведь не отступал до самого конца, а вот я струсила и сбежала. На это он не обижался. Он считал меня в своем праве. И от этого было обидно.       Когда я смогла сотворить окошко, мы уже помирились, но облачко всё еще был слабым, и я могла не позволять ему верховодить — и снова чужое слово! — в общем, мы поменялись местами, теперь я его защищала. А снаружи было что-то странное, совсем-совсем не привычная обстановка, чужие люди, ведущие себя не правильно и много-много Чужака.       Облачко бесился ощущая его, ему хотелось оправдаться в моих глазах. А я боялась, боялась, что в следующий раз все не закончится так легко и больше не шутила.       Странные и чужие люди вокруг нас множились, они кричали, ругались и не нравились нам. Мы их не любили. Правда были двое, тоже мужчина и женщина. Тьма мужчины была похожа на чужую-родную и мы считали его своим, а еще была женщина, она была похожа на Чужака, но не пыталась причинить вред — она вела себя как наша женщина.       Я часто уставала и засыпала, облачко тоже. Наверное, в нас было что-то не правильное, с каждым разом на нас смотрели еще страннее чем обычно и говорили еще хуже, пока облачко не решил ответить им. — Лили, почему он молчит? — А я откуда знаю, Гарри заговорил довольно шустро. — Да. Может быть, дело в том, что его очаг сменил цвет? — Такое вообще часто бывает? — Нередко, особенно в детском возрасте, до семи лет все может еще не раз сменится. — Туууча. — Он заговорил! Он заговорил, Джеймс!       Роль переговорщика взял на себя облачко, я не возражала. Потом он же руководил телом, ходил, а мне дозволялось только летать на небольшой метле. Мы стремительно росли, облачко выздоравливал и, постепенно, возвращался к прежнему виду, и вскоре я стала прятать его только при Чужаке. В остальное время он был рядом, но чуть впереди, всё еще прикрывая меня от опасностей.       Всё началось внезапно. Сначала пришел Чужак, и я спрятала Облачко, люди что-то обсуждали, а потом он ушел. Мужчина, заботящийся о нас, вытащил откуда-то тело нашего отца — мы уже знали, кем были наши люди — и сделал его похожим на себя. А потом ушел. Следом ушла женщина. Облачко, явно предчувствуя не хорошее, пытался выбраться из моей опеки, но я упрятала его поглубже, засияла еще поярче, чтобы точно никто его не увидел, и была готова ко всему.       А потом пришел еще один Чужак.  — Что происходит? — говорит наш отец, он осматривается и замечает странное сияние от двери. — Беги! — громкий крик.       И мама срывается наверх, она прижимает нас к груди, а немного позабытая, но всё еще родная тьма укутывает нас. Она что-то шепчет, а внизу раздается грохот и странные звуки. Кто-то поднимается, а мама гладит нас по голове, и я чувствую, как родная тьма укутывает меня в теплый плед. Она обещает защитить от всего, и я ей верю, но не расслабляюсь.  — Убей меня, не трогай ребенка! — громко произносит мама, а потом падает на пол.       Я верю, что мама еще встанет, она же вернулась! Так она обязательно сможет еще раз!       А потом в нас летит зеленый луч, и я в самый последний момент что-то делаю.       И погружаюсь в пучину боли.