Aelf

      Его первое осознанное ощущение, это касание чего-то светлого и любопытного. Принесшее вместе с собой два этих слова. Она была интересной, это он тоже узнал от неё, как и многое другое — привычное для неё, новое для него. Вместе они провели слишком малую Вечность и он не хотел расставаться. Он слышал всё яснее различимый зов, который она не ощущала, и понимал, не отпустит.       Моё.       Пространство дрогнуло в легком смешке.       А он сжал её еще сильнее.       Она начала вырываться.       А он сплотился вокруг неё.       Когда она спала, он наблюдал её глазами. Ощущал, так же как и она, видел то же, что и она.       А потом она пыталась выбраться. И заплакала.       Первого он не боялся, знал, что сильнее и никуда ей не деться. А вот ощущения от второго. Он впервые не понимал, а она не хотела ничего объяснять. Надо было что-то делать, отвлечь.       И он приоткрыл перед ней пространство, готовый закрыть при любой попытке к побегу. А она осталась и не собиралась уходить. Это радовало. Это помогало. И он ценил это и доверял ей так, как умел.       А потом всё изменилось.       Он оказался слаб и не смог её защитить. Он виноват в том, что его Солнце теперь сияет так нестерпимо ярко, что слепит саму себя. Он виноват в том, что его Солнце вздрагивает и начинает сиять еще ярче от одного только ощущения присутствия Чужака. Он успокаивает её, он защищает её так, как может и становится сильнее, причем так, чтобы она видела. Если её сил не хватит, он поможет.       А потом всё снова меняется.       Солнце кричит и ей больно, ей очень больно.       Что он может сделать для неё сейчас? Только быть рядом, только закрыть собой от этих людей, что хуже Чужака и его самого. Спрятать её глубоко-глубоко и ощериться на них. Он умрет, но они её не тронут. — Невероятно. Как такое возможно? — Видимо что-то из родовой темной магии. — Альбус, а к какому роду он принадлежит, ты так и не сказал. — Не сказал, потому что не знаю. Его родители меня только матом крыли, пока у них была возможность, а в головах такие щиты против считывания, что не пробьешься. — У Аврората на них данных тоже нет. И что делать? — А какая, собственно, разница? — Действительно.       А потом Чужак достает странные принадлежности, люди уходят, и его суть взрывается от боли. Это не правильно, так не должно быть. Он кричит, воет, но сдает позиции против опыта Чужака. Его сковывают странными цепями и присоединяют странный отросток чьей-то сути. Ему больно и только знание о том, что где-то внутри Солнце не дает ему распасться на части.       Я выдержу. Я смогу. Я справлюсь. Солнце будет жить, а я ее защищать.       А в голове сами формируются фразы и связи, пронизывающие его насквозь. Я тьма — она свет, Я война — она мир, Я катастрофа — она красота, Она моё спасение — Я ее защита.       И это последнее воспоминание перед тем, как его суть разлетится на осколки, формируя новую личность.