Отражение

Однажды, — крутилось в его мыслях, не желая замолкать, — я совсем исчезну, и будет только он один. Птица смотрит на него неотрывно с холодом в золотых глазах, но он уже давно привык и больше не чувствует страха. Сергей вообще мало что теперь чувствует, кроме тоски и боли. Он не помнит, когда приходил в сознание, чтобы ощущать даже их. Ему даже здесь — в собственной голове — не всегда теперь удаётся себя осознавать до конца. «Diavolo russo» — вот, что он услышал однажды, когда проснулся в своей новой камере. Сумасшествие Птицы далеко выходит за пределы его собственного. — Снова ты начинаешь, — грубо отрезает Птица. Всё, о чем он думает, глядя куда-то мимо склонившегося над ним двойника — это глаза Олега в тот последний раз, когда он мог их видеть. В Сергее ничего, кроме опустошения и боли, не осталось. Ненависти к Птице тоже теперь места нет. Потому, наверное, он даже не пытается отвернуться и не испытывает ни отвращения, ни удовольствия, когда тот целует его в шею и прижимается почти по-настоящему. Он и был настоящим. Иногда даже более настоящим, чем что-либо вокруг него сейчас. Всё, что осталось от его жизни. Всё, что уничтожило его жизнь. Птица поднимается, нависая над ним. По нему все время было невозможно понять, что он сделает, о чем подумает — настроение Птицы, кажется, менялось каждую секунду, и любая его извращённая нежность тут же могла обратиться болью. Сергей уже к этому привык. Птица не пугает его. Даже сейчас, когда белки его глаз заливаются кровью, вместо слез дорожками стекающей по лицу. Капли падают Сергею на щеку. Он инстинктивно жмурится, когда когтистая ладонь тянется к ней. — Мёртвые должны быть мёртвыми, — говорит Птица, заботливо убирая пальцем каплю крови и царапая когтем скулу. Сергей слышит горечь в его голосе, но, наверное, слух его обманывает. Он ведь вообще не должен был ничего слышать. — Нам положено радоваться, что мы не с ними. Сергей переводит взгляд, наконец смотря прямо на него, не сквозь. Глядит в алеющие глаза и пытается подчинить голос — Птица смеётся надрывно, хрипло, и после этого ему бывает трудно говорить. — Ты считаешь, что это похоже на жизнь? — он сжимает кулаки. — Лучше бы я был мёртвым. В глазах Птицы загорается ярость, и он без раздумий бьёт его, раздирая когтями лицо. Сергей не кричит, хотя дикая боль ошмётками расходится по коже, только жмурится, закусывая губы — оно ненастоящее, оно отпустит его, оно… Оно повторяется ещё раз. И снова. А потом Птица успокаивается. Почти виновато касается ран с такой нежностью, словно не этими же руками наносил их только что. — Ты вынудил меня, — с еле сдерживаемым раздражением произносит Птица. — Снова вынудил. Почему тебе так сложно просто… Он не договаривает. Сергей позволяет себе открыть глаза, и Птица смотрит на него меньше секунды. И разочарованно вздыхает, хотя в словах его остаётся холод. — Ты безнадёжен. Сергей ничего ему не отвечает. Сергей не знает, что движет им, когда он поднимает руку с такой тяжестью, будто её пронзают металлические прутья, и обхватывает пальцами его пясть. Всё, что уничтожило его жизнь. Всё, что осталось от его жизни. Птица равнодушно хмыкает, красные слезы стекают с его лица. Красные слезы мешаются с Серёжиной кровью. Птица наклоняется, целуя его раны — Сергей не знает, останутся ли они позже, не знает, проснётся ли, да и нет ему дела — и закрывает глаза, ощущая, как заглушается ноющая боль. Однажды, — крутится в мыслях Птицы, и он думает о вороньей стае в красном небе, о существе, от которого пахло, как от чумы, смертью, — я исчезну, и будет только он один. Птица притягивается к его губам, вспоминая ребёнка, который боялся одиночества больше всего на свете, и давит в себе страх, что однажды не сможет защитить его.