the showbiz.

— ...это не высокие ноты, это их подобия, которые звучат отвратительно. И прежде чем пытаться их брать — учись, долго и упорно. Лично я считаю твоё выступление полным провалом. И по моему мнению дальше ты не проходишь. Кихён глубоко выдыхает, хмурит брови по своей обычной привычке и прищуривается, глядя в экран телевизора. У только что выбывшего участника слёзы на глазах, но он кивает благодарно и тут же взгляд опускает — ему явно стыдно. И наверняка очень обидно. Иначе и быть не может. Кихён просто уверен — это самая настоящая пытка — вкладывать душу и все силы в свою песню, хранить под сердцем трепетную надежду на победу в популярном шоу, а затем быть жёстко раскритикованным рядом судей этого самого шоу. Их критика, конечно же, не пустые слова, а обоснованные и очень даже дельные советы. Потому что все они — мастера своего дела, действующие или очень популярные в прошлом певцы. — ...тем не менее, у тебя есть данные, и стоит их использовать правильно. От себя могу пожелать только удачи. Кихён нервно проводит языком по губам. И ловит себя на мысли, что он сам точно не хочет слышать такое. И вряд ли кто-то хочет — сумев попасть на такое популярное и раскрученное шоу, на провал рассчитывать будешь вряд ли. Правда у Кихёна дело совсем в другом, кажется. Просто он восхищается. Восхищается Вонхо, восхищается Шин Хосоком, восхищается его песнями и голосом; его взглядами на жизнь, его стремлениями и моральными устоями. Кихён восхищается этим человеком. Длится это уже давно — будучи подростком, Ю до дыр заслушал каждую песню Вонхо, выучил наизусть каждую строчку и сыграл на пианино каждую ноту. Вонхо тогда был восходящей звездой, его музыка имела невероятную популярность и признание, а Кихён был очень преданным и восхищённым фанатом. Вот только спустя десять лет деятельность певца и псевдоним отошли на задний план, и в огромной музыкальной индустрии Шин Хосок стал востребованным критиком, судьёй на дико известном шоу, победители которого в итоге получали огромную славу и возможность сотрудничать с популярными агентствами. И спустя эти десять лет Кихён так и остался фанатом; он помнит наизусть каждую строчку из песни Вонхо, и может сыграть на пианино каждую их ноту. Кихён всё ещё слушает его песни, не так часто, не как раньше, не до дыр. А бережно, изредка, аккуратно. И Кихёну теперь не тринадцать лет, ему двадцать три; он взрослый и самостоятельный, он — студент престижного экономического университета, у него чёткая цель в жизни и ясно прописанные к ней дороги. А ещё у него подработка в уютном кафе и, вообще-то, полная нехватка времени. Но у Кихёна есть ещё кое-что. У него голос — очень красивый, мягкий и мелодичный, невероятно звучащий в каждой мелодии, какую ловко играют его хрупкие пальцы на старом пианино. У него есть близкие друзья; это постоянное минхёковское «у тебя же ангельский голос!» и их общее стремление отправить Кихёна на шоу. На то самое шоу с Вонхо. А Кихён смеётся каждый раз, говорит, что это невозможно, что это глупо и бессмысленно; говорит, что у него нет времени на подобное, потому что очередной материал по экономике размером с самомнение Минхёка сам себя не выучит, а посетители в кафе сами себя не обслужат. Каждый раз он говорит одно и то же, и каждый раз он молчит о том, что у него, на самом-то деле, с тех тринадцати лет глубоко под рёбрами, у самого сердца скулит мечта. Именно скулит — потому что Кихён всё ещё терзается сотней противоречий. Но мечтает так же трепетно и возвышенно. Он, пожалуй, больше всего на свете хочет спеть вместе с Вонхо — спеть с кумиром своего детства на огромной публике, на сверкающий сцене под тысячами софитов и миллионами аплодисментов. И он знает, что если Вонхо не понравится его голос, то Кихён определённо точно никогда петь больше не будет. Так Кихён думает с самого детства, и передумывать не собирается. — И если ты уверен в том, что твой голос достоин признания миллионов — рискни проверить. Кихён не уверен. Более того, его популярность не интересует совсем. Но зато возможность спеть дуэтом с Вонхо — это, пожалуй, может считаться наилучшим призом. — Кихён, вещи сами себя не соберут, и прекрати, пожалуйста, отвлекаться на телевизор. Чжухон с недовольным видом жмёт на пульт, заставляя экран погаснуть, и устало опускается на диван рядом с Кихёном, который только поджимает губы и растерянно опускает взгляд в пол. — Я знаю, ты волнуешься, но... — Чжухон глубоко выдыхает и кладёт ладонь на плечо младшего, — Но будь, пожалуйста, уверен в себе. Потому что все мы уверены в тебе. Кихён... Чжухон настойчиво разворачивает Ю за плечи к себе лицом и заглядывает в глаза; слегка прищуривается, будто не решается сказать, но в конце концов улыбается — широко и мягко, с ямочками на щеках, в своей обычной чжухоновской манере. — Ты никогда и нигде не проваливался, слышишь? Твой универ, подработка... И даже здесь, Кихён, ты ведь уже прошёл отбор. Так что не падай духом, мы все на твоей стороне. Воодушевляющий монолог заканчивается тем, что Чжухон мягко взлохмачивает кихёновы нежно-розовые волосы, и бросив «собирайся быстрее, мне причитания Минхёка слушать вообще не охота», поспешно устраняется за дверь. И Кихён позволяет себе улыбнуться. Коротко, сдержанно, и даже смущённо. Он благодарен сейчас всем своим друзьям — из-за них он и впрямь духом не падает, и даже больше; вероятнее только из-за них у него есть устойчивая вера в самого себя. И, вообще-то, только благодаря им у него есть билет в Сеул и попытка победить на самом популярном шоу певцов со всей страны. Кихён благодарен, но нервы у него на пределе. Потому что уже завтра его голос услышат сотни, тысячи, нет, миллионы людей. А он, кажется, забыл каждую строчку из своей тщательно подготовленной песни.