the showbiz.

У Хосока сегодня просто отвратительный день, мягко говоря. Он с раздражением запускает пальцы в тёмные волосы и спешит по бесконечным коридорам огромного здания, при этом успешно игнорируя все приветствия от сотрудников в свою сторону и оставляя озадаченного менеджера где-то позади. — Господин Шин! — взволнованно выдыхает менеджер, наконец умудрившийся нагнать Хосока, — На сегодняшний день много планов... — Заткнись, я и без тебя осведомлён, — на ходу бросает Хосок. Менеджер решает последовать указанию; потому что если Шин Хосок не в духе — то спорить с ним, указывать на его ошибки (этот вариант провальный с самого начала), и вообще как-то сопротивляться — решения глупые на все сто процентов. Как говорится, лучше шторм переждать, чем соваться в его эпицентр. Казалось бы всё неплохо, у Хосока ведь сегодняшний день должен быть отличным. Потому что сегодня — открытие нового сезона в таком востребованном шоу как «Голос ангела». И Хосок, между прочим, один из судей, к мнению которых прислушиваются все участники безоговорочно, с правотой которых согласна вся страна. Хосок в этом убеждён и иных вариантов просто не видит и видеть не хочет. Всё бы и правда ничего — ведь сегодня такой важный день, а за окном позднее летнее солнце греет теплее обычного; вот только Хосок ненавидит проигрывать. Проигрывать нигде и ни в чём. — Скажи мне, Чангюн, — Шин вдруг резко тормозит, тут же оборачиваясь к менеджеру, чем немало того озадачивает, — Вот что она о себе возомнила? Чангюн не знает, что о себе возомнила очередная стерва из модельного бизнеса, которая так спокойно отказала Хосоку, но Чангюн знает, что в таких ситуациях Хосок совсем как ребёнок — ребёнок, которому не дали желаемую конфету; любая конфета либо надоедает, либо ты съедаешь её. И тут точно так же, Чангюн уверен, что если бы эта невесть что возомнившая о себе модель бросилась в объятия Хосока, то надоела бы ему почти сразу. Так что это дело принципа — Вонхо просто ненавидит проигрывать, он просто не знает слова «нет». И Чангюн думает, что очень жаль. Потому что не может такая глупость влиять на Хосока; у того уйма важных дел, и если он будет в подобном настрое, то выйдет не пойми что. — Ну Вы ведь видели её, я уверен, у неё пудра вместо мозга. Чангюн, конечно же, не уверен, но понимает, что сказал правильно, когда Хосок довольно усмехается и продолжает свой путь (Чангюн ещё не понял, куда они всё-таки идут) как ни в чём не бывало. Пожалуй, только в такие моменты Чангюн рад, что находится рядом с Хосоком чаще остальных — это работа менеджера, и как не крути, Хосока он будет знать лучше, чем все вокруг. Их, наверное, можно было бы назвать друзьями, но их отношения всё-таки не стремятся касаться этой границы, оставаясь просто профессиональными. Чангюна всё устраивает, он вообще прекрасно подстраивается под любую ситуацию, а у Хосока и так друзей предостаточно. В этом уверен сам Хосок. — Итак, во сколько начинается прямой эфир? — Хосок закидывает ногу на ногу, устраиваясь в удобном кресле своей гримёрной, и прикрывает глаза. Чангюн позволяет себе облегчённо выдохнуть — потому что в таком раздражённом состоянии Хосок очень любит наведываться в какие-нибудь бары (это в лучшем случае, потому что и других развлекательных мест с сомнительной деятельностью Хосок знает предостаточно); но надо отдать ему должное — Хосок определённо знает, когда нужно взять себя в руки, пусть у него этот момент наступает ну явно позже чем у большинства разумных людей. — В семь вечера, — Чангюн аккуратно поправляет сползающие на кончик носа очки и листает расписание, — Поскольку это новый сезон, то уже завтра будет второй этап, а послезавтра... — Да я без тебя это знаю, — Хосок приоткрывает один глаз, тут же с раздражением вздыхая, — Как же я устал. Чангюн, вот скажи, зачем это всё нужно? Никого, чёрт возьми, достойного всё равно не появится. У них голоса одинаковые, типичные, как раз то, что люди жрут с такой готовностью... Чангюн молчит. Он уже не в первый раз слышит подобное от Вонхо, и прекрасно знает, что последует дальше. — ...а вообще, это ведь замечательно. Чем больше однотипных попсовых звёзд, тем больше людей, которые готовы их покупать. Тем больше денег, соответственно. Хосок улыбается очень самодовольно и запрокидывает руки за голову, тут же начиная думать о чём-то своём. Чангюн по-прежнему молчит; он не может ничего возразить, да и, в общем-то, не считает нужным делать это. Тем не менее иногда ему кажется, что в словах Хосока проскальзывает нотка сожаления; в любом случае Чангюн сводит это как раз к тому «показалось», и вникать в мысли Хосока совсем не стремится. Его и правда, кажется, всё устраивает. Хосока тоже вполне всё устраивает; у него есть признание, своё место в обществе, деньги (которые из-за раскрученного шоу в последнее время лопатой можно грести), и в принципе всё то, что нужно для счастливой жизни. Иногда, правда, всё же возникает едва заметное чувство чего-то недостающего; чего-то такого, что обязательно станет вершиной счастья. Но Хосок отмахивается — потому что подобное чувство обязательно возникает у всех счастливых людей, в этом он уверен. Вечер становится немного лучше чем «Чангюн, может, всё-таки сходим в бар?», когда в гримёрную будто ветер заносится сотрудник, буквально кричащий о том, что все уже должны быть на своих местах. Это волнение самую малость передаётся и Чангюну, так что тот кидает вопросительный взгляд на Хосока; который, кажется, разве что не зевает от окружающей его скуки. — Ну что, подзаработаем немного, Чангюн-и? — криво усмехается Вонхо, и Чангюн решает снова промолчать в ответ. Весь огромный зал переполнен волнением зрителей; в первых рядах сидят особо яростные — семьи и друзья участников шоу, у них глаза буквально блестят, а в руках плакаты со словами поддержки. Эта картина настолько приелась, что Хосок витает в собственных мыслях, когда инстинктивно приветствует зал коротким жестом и сдержанной улыбкой — ему в ответ тысячи аплодисментов и восторженных криков, но и это слишком приелось, так что Хосок просто спешит занять своё место в судейском кресле. Приветственное слово на себя берёт Хёнвон — и Хосок, пожалуй, даже благодарен тому, потому что в собственных мыслях у него сейчас нет ни воодушевляющих речей, ни просто отдельных пламенных слов. Хёнвона он даже не слушает, просто созерцает величественно сверкающую площадь сцены, и мысленно закатывает глаза от осознания того, сколько ему слёз и улыбок придётся на ней сегодня увидеть. Хосок всё ещё злой, до сих пор уставший, а Чангюна рядом нет, и, соответственно, излить своё желание выпить тоже некому. Хосок всё ещё чертовски холоден и безразличен — даже когда видит робкое приветствие первого претендента и его последующее выступление, которое забылось моментально после своего завершения. — Форсирование, — Хосок выгибает бровь, всматриваясь в волнительные глаза очередного участника, — Ты думаешь, это то, что нравится людям? Ты полагаешь это то, что можно оценить? Неудавшийся певец испуганно опускает глаза и пристыженно молчит; Хёнвон, сидящий по правую руку от Хосока, тихо шипит тому на ухо что-то вроде «не будь таким предвзятым». Но это вовсе не предвзятость — Хосок вполне справедлив (и разве что чуточку не в настроении). За всю свою деятельность он уже прослыл самым серьёзным и жёстким из судей, так что спуску участникам давать не собирается. Тем более с учётом того, что голоса у всех как один — ничего цепляющего и особенного, пусть даже звучат в общей картине не так плохо, как говорит Хосок. — Можно всё списать на волнение, но так дрожит голос ещё и от неумения, а это только верхушка айсберга, — очередной короткий приговор от Хосока, — Лично я не пропускаю тебя дальше. Хосок прекрасно видит возмущение остальных судей, но упорно делает вид что не замечает. Он прекрасно знает как они прислушиваются к нему — но всё-таки его голос не решающий, так что кого пускать дальше, а кого оставлять — они могут решить и сами. Жаль только что Хосоку, кажется, и правда всё равно. Ему не нравится ни один из выступающих участников — хотя первый этап уже на середине. Он просто не видит ни в ком той самой особенности, которая позволит с широкой улыбкой сказать «да, твой голос действительно прекрасен». Все эти голоса для Хосока — одинаковы. И он всё ещё хочет выпить. Огромный зал, кажется, тоже немного возмущён хосоковой жёсткостью, но больше всё-таки верит в профессионализм Вонхо — Хосок об этом знает, так что волноваться даже не думает. — Сегодняшний первый, открывающий этап нового сезона «Голос ангела» завершит своим прекрасным выступлением участник из Тэгу, — считывает Хосок, и тут же улыбается, потому что в тексте есть слово «завершит», — Давайте поприветствуем его — Ю Кихён! В зале раздаются приветственные аплодисменты, выкрики поддержки и прочие проявления активности; и Хосок сам готов похлопать — осталось вытерпеть совсем немного. Сдержанная улыбка Хосока становится чуть шире, когда на сцене появляется последний участник. Он ничем от большинства не отличается — жмётся так стеснительно и робко улыбается, нервно облизывает губы и изредка поправляет прядки нежно-розовых волос, то и дело спадающих на глаза. Затем он точно так же порывается сказать банальные слова приветствия, которые Хосок выслушивает терпеливо, чтобы тут же произнести: — В таком случае покажи нам свой голос, Ю Кихён. Глаза розоволосого тут же загораются и он с энтузиазмом кивает, но Хосок этого не видит, потому что уже представляет, как скоро весь этот цирк закончится и он сумеет расслабиться. Он за этот вечер устал немало, и смысла во всём происходящем не видит по-прежнему, хоть упорно это скрывает. Когда печальная мелодия разливается по залу, Хосок еле сдерживает зевоту, и устало вздыхает, уже приготовившись к типичности мелодии и не меньшей типичности голоса этого розоволосого мальчика. Но проходит несколько секунд; проходит пара строк из песни — и Хосок меняется в лице. Этот Ю Кихён когда поёт выглядит совсем иначе — вокруг него даже чуточку светлее будто становится, и выглядит он так самозабвенно, что простое словосочетание «поёт песню» к нему совсем не подходит. А вот нужных слов Хосок подобрать не может; он просто хмурится, пытаясь понять откуда в этом парне что-то такое, что цепляет самую малость. И это что-то — какая-то редкая хрупкость и чистота, будто невинность. Это всё прекрасно отражается в голосе, и Хосок не верит собственным глазам ровно так же, как и ушам. На секунду он задумывается о том, что подобное создание делает здесь — как вообще можно быть наивным настолько, чтобы верить в то, что хоть кто-то из присутствующих различит эту мягкую искренность? Хосок даже бросает взгляд в профайл Кихёна, на секунду засомневавшись, что тому уже двадцать три. Потому что для Хосока подобные Кихёну не должны здесь быть. — Никуда не годится, — на автомате выдаёт Хосок, пытаясь прийти в себя после последней ноты, но о словах жалеть совсем не собирается, — Фальшивишь на высоких нотах, голос дрожит, и... Общее звучание совсем бесцветное. От меня однозначное нет. Какая же глупая и бессмысленная ложь, но Хосоку за это совсем не стыдно. Зато глаза Хёнвона точно в пару раз больше, и он смотрит на Хосока так, будто у того вторая голова выросла, но потом берёт в пальцы микрофон: — Прекрасно показал все эмоции. У тебя отличный голос, сильный, пару раз дрожал — но твоё волнение очевидно. Буду рад увидеть тебя на следующем этапе, от меня однозначное да. Хосок остальных коллег даже не слушает, все они говорят этому розоволосому ребёнку «да»; и Хосоку вдруг стыдно поднимать взгляд. Он и сам не знает, что хотел показать очередным отказом. Просто, кажется, он всё ещё не в настроении. Всё ещё думает, что подобные Кихёну не должны крутиться в таких шоу и вообще в этом шоу-бизнесе. Нет, Хосоку глубоко плевать на дальнейшую судьбу этого мальчика с розовыми волосами, но глаза у того очень яркие и сверкающие, будто скрывают в себе не одну вселенную. Хосок так и не поднимает взгляд. Прощальная речь, аплодисменты, всеобщее ожидание завтрашнего дня, и вместе с ним второго этапа, а затем, наконец, всё кончается. Почти всё. Хосок отпускает Чангюна отдыхать и возвращается в огромную пустоту квартиры. Ни в какие бары и клубы Хосока не тянет. А время уже очень позднее — но Хосока не тянет даже в сон. Перед глазами всё ещё те сверкающие и по-детски наивные омуты; а в ушах, будто на перемотке, мелодичный и задевающий внутренние струны голос, который, кстати, звучал совсем без фальши. Звучал чисто и искренне; а Хосок, наверное, впервые за долгое время ощущает себя полным придурком и просто сволочью.