the showbiz.

— Хён, теперь можем сходить в бар и немного отдохнуть. Чангюн предлагает просто так, для приличия. — Не сегодня. Ты свободен. Хосок бросает слова в воздух, а на самого Чангюна не бросает и взгляда, только поспешно путает шарф вокруг шеи. Чангюн снова решает не вникать, о чём думает Хосок, и только пожимает плечами, бросая прощание в уже удаляющуюся спину старшего. Хосок врывается в осенний вечер так же быстро, как холодный воздух в его лёгкие, и так же быстро как очередная мысль в голову, содержащая в себе смысл по типу «надеюсь, не опоздал». Хосок, конечно же, никогда и никуда не опаздывает, и дело вовсе не в его пунктуальности — просто всё и так идёт, как нужно Хосоку. Ну или стоит прямо сейчас, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене и устремив слишком вдумчивый взгляд на тёмное небо. Хосок останавливается, позволяя себе перевести дух и прищуривается, разглядывая розоволосого издалека. У Кихёна красивый голос. У Кихёна красивые глаза — и если бы Хосок глядел в них чуть дольше при первой встрече, он бы понял сразу, что они правда похожи на отдельные вселенные; они таят в себе чувства, похожие на россыпь звёзд — мешающиеся между собой и непонятные, спутанные, такие, в которых нельзя разглядеть чётко выраженные созвездия. Правда эти созвездия и россыпи отдельных звёзд Хосоку совсем не нужны, пусть они и сияют искренне и так по-светлому. Для Хосока Кихён — самый обычный, одна из тех незапоминающихся кукол, мелькающих перед взглядом Хосока каждый день. Сам Хосок, конечно же, искусный кукловод. Но именно эта кукла владеет таким голосом, от которого нити Хосока неудачно путаются. Ещё у Кихёна очень красивые губы — оно и понятно, что из таких губ может быть только самый приятный голос. Хосок не совсем хочет это признавать, или, скорее, просто не может; это уже дело привычки — не ждать ничего такого, что может как-то перевернуть мир Хосока. Потому что он сам управляет своим миром. А ещё он правда не любит проигрывать. И, пожалуй, всегда добивается того, чего хочет. — Не замёрзнешь? — Хосок останавливается прямо напротив Кихёна, впервые разглядывая того так близко. А Кихён и правда начинал уже замерзать, но сейчас он моментально об этом забывает; только широко распахивает глаза, не совсем веря в реальность происходящего, и наблюдает за сдержанной улыбкой Хосока. — Нет, всё в порядке, — голос у Кихёна какой-то севший и глухой. От Хосока это не укрывается, он прищуривается, скользя взглядом по лицу Кихёна, а сам Кихён опускает взгляд в землю, вдруг почувствовав себя прямо как на сцене. — Ты не занят сейчас? — уже более мягко интересуется Хосок, желая сгладить кружащую в воздухе неловкость. Кихён вообще-то не занят. Он не знает что делать со своей жизнью уже пятнадцать минут, так и стоя у этой кирпичной стены. Он вообще не похож на человека, у которого есть планы на ближайшее будущее. И ему сейчас и впрямь дико неловко. Он не может понять к чему это всё происходит сейчас, и взгляд от своих ботинок не отрывает, но всё же спешит ответить: — Думаю нет, не занят. — Отлично. Я знаю неподалёку один хороший ресторан. Составишь мне компанию? Звучит как утверждение, и точно не как вопрос. Так что Кихён даже поднимает взгляд удивлённых глаз, тут же встречаясь со спокойными и вполне серьёзными глазами Хосока. И Хосок прекрасно видит это непонимание, Кихён вообще ведёт себя малость странно — видимо, отойти от произошедшего не может, а тут ещё и Хосок со своими ресторанами. — Я думаю, ты и без меня это знаешь, но до следующего этапа неделя — и за это время от прошедших участников требуется авторская песня. Я хотел обсудить с тобой некоторые детали касаемо этого. — Хорошо. Кихён прекрасно понимает — сейчас почти что его мечта сама тянется к нему в руки, и отказываться глупо ну совсем; правда что делать с чувством просто безумной неловкости и даже будто бы стыда, он и не представляет. Хосок просто улыбается, будучи по-прежнему уверенным в самом и себе и в том, что всё то, чего он хочет, само плывёт к нему в руки. Кихёна ни на секунду не оставляет скованность. Особенно когда они едут в дорогой машине Хосока, особенно когда он улыбается так, будто они с Кихёном знакомы целую вечность; но самое «особенно» наступает тогда, когда они заходят в дорогой ресторан. В такой, в каких Кихён ни разу не бывал. В такой, в каких Хосок часто скучает. — Никогда не был в подобных местах? — самую малость насмешливо спрашивает Хосок, так по-привычному усаживаясь за дальний стол у окна. Кихён смущается от понимания, что это выглядит таким очевидным, но просто кивает в знак согласия, занимая место напротив Хосока. Официант, сразу же подошедший, всячески перед Хосоком стелется, и даже для Кихёна это не остается незамеченным; так что просто не в силах созерцать это зрелище, розоволосый отводит взгляд к окну, и в груди на краткий миг что-то перехватывает от вида ночного города. В воздухе снова висит неловкая тишина, но Кихён упорно любуется огнями вечереющего Сеула. Хосоку не подходит такое слово как «любуется», но сейчас он делает именно это, слегка склоняя голову вбок и рассматривая красивый профиль Кихёна. Хосок в принципе не может найти оправдания всем своим действиям, как и происходящему в целом — Кихён самый обычный; а Хосок уж точно не собирается обсуждать с каждым прошедшим участником детали будущего выступления. Кихён самый непримечательный для Хосока. Но ведь глаза Кихёна всё-таки похожи на россыпи ярких звёзд, которые сейчас светят с тёмных небес. — Ты из Тэгу, верно? — наконец интересуется Хосок, разливая дорогое вино по бокалам; ответ он знает и так, потому что как-то случайно запомнил каждую строчку из профайла Кихёна, но затянувшаяся тишина порядком ему поднадоела, — А есть ли у тебя любимые места в Сеуле? Кихён всё ещё не понимает, но улыбается, с благодарностью принимая бокал. Он не понимает зачем это всё Хосоку, но у самого Кихёна по коже едва заметные мурашки от атмосферы и происходящего; Кихёну нравится определённо. — Да, Тэгу. Не знаю... Я бывал тут не так часто. Не знаю, насколько это банально, но думаю, что река Ханган очень красивое место. Особенно в сумерках, на каком-нибудь из мостов, откуда можно разглядеть все огни ночного Сеула. Кихён улыбается мечтательно, делая аккуратный глоток, а Хосок думает, что Кихён совсем как ребёнок — любимым местом может быть один из элитных сеульских клубов, баров, да хоть борделей, но просто река Ханган... Тем не менее Хосок кивает, тоже делая глоток вина. — И так, ты уже размышлял над своей песней? — Да... Но только размышлял. Не знаю, успею ли я создать что-то стоящее за неделю... — У тебя определённо есть нужные задатки. Кихён улыбается неловко, но от приятного ощущения в груди даже в кончиках пальцев начинает покалывать. Он всё ещё не может поверить, что вот так просто сидит с кумиром своего детства, с образцом для подражания, со своим идеалом за одним столом и ведёт простые разговоры, попивая терпкое и очень приятное вино. Это самое вино неплохо развязывает язык — и Кихён наконец позволяет себе открыто улыбаться, иногда даже смеяться, вполне неплохо поддерживать простую беседу и даже иногда задавать вопросы. Он думает, что это самый счастливый момент за последнее время. На Хосока совсем не влияет такой слабый алкоголь, и он прекрасно видит по Кихёну, что тот пить вообще не умеет. Но Хосок совсем не собирается розоволосого останавливать — тому всё нравится, и, значит, проблем никаких нет. Всё идёт так, как нужно Хосоку. Но всё начинает идти немного не так, как хочет Кихён, когда он вдруг за чем-то тянется через стол, и по самой обычной, по самой глупой случайности цепляет пальцами полный бокал вина. Этого хватает, чтобы белая рубашка Хосока приобрела новые оттенки в виде тёмно-красных пятен. — Ох, пожалуйста, простите! Я нечаянно... — Кихён тут же вскакивает из-за стола, через силу борясь с ощущением собственного идиотизма, и уже тянется бесполезными салфетками к пятнам на белой рубашке, но пальцы Хосока останавливают руку Кихёна. У Хосока таких рубашек десять штук, и на эту ему плевать, а вот испуганное выражение лица Кихёна забавляет настолько, что даже умиляет. — Всё в порядке, — он улыбается, скользя взглядом по приоткрытым от шумного дыхания губам Кихёна. Кихён опускает пристыженный взгляд, совершенно теряясь от резко вернувшейся неловкости. Он почти начинает ненавидеть себя за превосходное умение испортить отличный момент, но Хосок вдруг останавливает его. — Твой отель ведь недалеко отсюда? — Да, в паре кварталов... Кихён сам бы постеснялся предлагать такой вариант в качестве возможности хоть как-то исправить эти неаккуратные художества на рубашке, так что сейчас он позволяет себе спокойно вздохнуть. А Хосок снова улыбается, слегка прищуриваясь. Всё идёт ещё более удачно, чем он рассчитывал. Кихён будто на иглах весь, нервничает, и то и дело кусает свои губы. Иначе он просто не может, эта удушающая неловкость наконец достигла своего апогея, и факт того, что сейчас сам Вонхо с ним в номере отеля из-за испорченной рубашки, становится очень красивым завершением невообразимо гигантского айсберга стыда. Самому Вонхо всё так же забавно наблюдать за этой картиной. Он только присаживается на кровать рядом с Кихёном, и тихо, слишком проникновенно произносит: — Прекрати так волноваться. По коже Кихёна будто электрический разряд, от которого он вздрагивает, тут же сбивчиво начиная бормотать: — Сейчас я всё исправлю, и... Хосок только усмехается, тут же потянувшись к пуговицам на своей рубашке и начинает медленно расстёгивать одну за другой. Ситуация становится всё более напряжённой для Кихёна, и он нервно выдыхает, проследив за неаккуратно отброшенной в сторону рубашкой. — Эй, Кихён? Послушай меня, — пальцы Хосока тут же цепляют Кихёна за подбородок, заставляя поднять голову, — Ты же не маленький ребёнок. Я видел все твои взгляды, движения и улыбки. И я прекрасно знаю, чего ты хочешь на самом деле. С каждым словом Хосок становится чуть ближе, опаляет горячим дыханием кожу Кихёна, у которого уже самая настоящая нервная дрожь. Кихён не настолько ребёнок, чтобы не понимать, куда и к чему ведёт эта ситуация. Но он не может понять другое — почему эта ситуация произошла вообще, почему Вонхо говорит о таких вещах, почему он делает нечто подобное; ведь Кихён даже в самых потаённых мыслях не думал такого добиваться. Хосока начинает раздражать излишнее смущение Кихёна, его молчание и отстранённый вид. Сейчас никого вокруг, полумрак и тишина — и Хосок искренне не понимает, почему Кихён ведёт себя так зажато и стеснительно, так скованно, хотя он знал всё с самого начала. — У тебя отличный образ недотроги, но я хочу увидеть другое, — наконец не выдерживает Хосок, вдруг делая резкое движение и заваливая Кихёна на кровать; он нависает сверху и не даёт ни одной попытки на побег, а затем нарочно медленно проводит языком по губам, — Серьёзно, я правда оценил, но сейчас нам обоим не до этого, верно? У Кихёна, кажется, мир вздрогнул и несколько раз перевернулся. Он дышит неровно, и испуганно созерцает свой пример для подражания, который сейчас почему-то полуголый, настойчиво прижимающий к кровати и вдобавок ко всему смотрящий так... хищно. Не так всё выглядело в мечтах Кихёна. Их встреча просто не могла произойти подобным образом. — Н-нет, Вы не так поняли, наверное, всё не так... Пожалуйста, отпустите. Хосок откровенно смеётся в лицо Кихёна, чтобы затем наклониться к нему чуть ближе и выдохнуть с самой холодной и пустой интонацией: — Заканчивай эти формальности и зажимания, я не любитель подобного. Глядя в испуганные, именно сейчас сверкающие слишком ярко эти омуты напротив, Хосок на единственную секунду допускает мысль, что Кихён не притворяется. Не играет своим вымышленным образом, а вполне реально ни черта не понимает. И Хосоку откровенно плевать. Он просто решает «исправить» все недопонимания, когда вдруг наклоняется к самым губам розоволосого, тут же выдыхая в них: — Если бы не я, ты бы вылетел с этого этапа, — очередная хищная улыбка, а сам Хосок чуть отстраняется, заглядывая в чужие глаза с холодной ноткой превосходства, — Только благодаря мне ты прошёл дальше, ясно? А за такое принято благодарить... Ответа Хосок ждать больше не намерен. Он просто впивается в чужие губы хищным, развязным поцелуем. Скользит языком уверенно и совершенно по-хозяйски, когда раздвигает им ряд чужих зубов и проникает в глубокое тепло чужого рта. Это то, чего хотел Хосок, и он это получает; он уверен, что это и то, чего хочет Кихён. Мир Кихёна больше не дрожит и не переворачивается, его мир просто с громким треском разбивается, самыми болезненными осколками впиваясь куда-то в лёгкие, запрещая спокойно дышать; позволяя испуганно цепляться за чужие плечи и вертеть головой в попытке избавиться от мокрого, извращённого поцелуя, в котором из чувств только грязная похоть. Осознание запоздало стучится в туманное сознание Кихёна — Хосоку плевать, Хосок не увидел искренности Кихёна, не услышал его голоса. Хосок, вероятно, думает, что Кихёну интересна популярность и деньги, слава и возможность пробиться в высшие круги. Хосок, возможно, только так и может думать — и Кихён это прощает, просто всё должно быть не так. — Ты решил вывести меня из себя? Не думал, что тебе нравится именно так, — Хосок шепчет сквозь поцелуй, а затем больно оттягивает зубами нижнюю губу Ю, тут же заглядывая в его глаза. Хосок и правда начинает раздражаться бездействием Кихёна, его непонятным сопротивлением и этими короткими, тихими, едва различимыми всхлипами — и те явно не от возбуждения. — Вы и правда меня неправильно поняли, я не... — Кихён путается в сбивчивых словах, дрожит всем телом и почти сходит с ума от стойкого ощущения его поцелуя на своих губах. И как бы долго Хосок не повторял, что его подобное поведение раздражает — но он не может врать самому себе, когда чувствует явное возбуждение просто от созерцания этого дрожащего тела, бегающего, испуганного взгляда и ощутимого чувства чужой слабости перед Хосоком. А ведь Хосок взрослый человек, разумный, и вообще не может поступать неправильно — именно поэтому он так уверен в правильности своих действий, когда резко почти что сдирает рубашку с чужого тела, припадает к острым ключицам и бледной шее, начиная покрывать их беспорядочными, моментами грубыми и нетерпеливыми поцелуями, похожими больше на укусы. В голове Кихёна кончаются все мысли, а вместо слов с языка срывается бессвязный стон, который прямо-таки отдаёт жалобой и мольбой. Ему сейчас страшно и непонятно. Но вместе с тем до ужаса противоречиво. Кихён просто зарывается пальцами в волосы Хосока и почти задыхается от ощущения пылающей под чужими губами кожи; руки совсем Кихёна не слушаются — он не отталкивает и не сопротивляется, просто коротко всхлипывает, запрокидывая голову назад, предоставляя резким поцелуям ещё больше пространства и свободы. Он запутан в самом себе уже давно, а теперь всякая надежда выбраться из этой сети пропала. У Хосока всё куда проще — он ухмыляется, воспринимая чужое поведение как полное разрешение, и в самые короткие сроки расправляется с оставшейся одеждой, и их брюки, и нижнее белье летит на пол; Хосок снова целует Кихёна в губы — уже медленно, тягуче, проникновенно. Или это инстинкты, или это алкоголь, играющий в крови — но Кихён позволяет себе ответить на поцелуй; он всё ещё дрожит, не только от страха и непонимания, но и от холода, покалывающего обнажённое тело. Он смущается и издаёт какое-то невнятное мычание в поцелуй, всё ещё пытаясь остановить происходящее из остатков своих разумных побуждений; всё летит к чертям, когда Хосок больно кусает за губу, будто заставляя замолчать, и отстраняется. Хосоку определённо нравится. Кихён в его руках хрупкий, с бледной кожей и уже с бесстыдно расцветающими на шее следами от поцелуев-укусов. Кихён дрожит под его пальцами, когда Хосок с некоторым забвением проводит по его коже, сжимается и закрывает глаза, шепчет что-то бессвязное. И всё это не оставляет Хосоку и капли рассудка. Он шумно дышит, когда одним движением разводит чужие ноги в стороны, хочет поймать чужой взгляд и пытается не сорваться. — Надеюсь, ты нормально подготовлен. Кихён в ответ только снова сжимается, с испугом смотрит в чужие глаза и медленно сгорает. Надежды Хосока постепенно рассыпаются, когда после второго введённого пальца Кихён начинает ёрзать на постели и слабо сжимать простыни, при этом без всякой жалости кусая свои и так припухшие от поцелуев губы. — Когда тебя вообще трахали в последний раз? — тихо шипит Хосок, пытаясь ввести третий палец; но внутри Кихёна слишком узко. У Кихёна губы уже болезненно пульсируют, и он наконец срывается, издавая полувсхлип, тут же переросший в протяжный стон, за который становится стыдно; он открывает глаза, но перед ними плывёт от слёз. — Мне больно, — дрожащий шёпот срывается с губ, а уши уже горят от стыда. Никто. И никогда. Это именно Хосок, и всё это в первый раз. Кихён никогда бы не подумал, что всё выйдет именно так. Это больше похоже на сюжет странного фильма, чем на реальность. К Хосоку закрадывается мысль, что всё происходящее с Кихёном в первый раз, потому что третий палец, даже обильно политый смазкой, проник с таким трудом. Это на краткий миг заставляет его остановиться и посмотреть на розоволосого с подозрением — но тот этого взгляда не видит, только отчаянно выгибается и жмурится, изо всех сил пытаясь не издавать лишние стоны. И самому Хосоку вдруг становится всё равно — он далеко не моралист, и намёки на нравственность уже давно потонули в томительном возбуждении. — Хватит так дрожать, — шёпот Хосока звучит непривычно мягко, он наклоняется ближе к Кихёну и наконец встречается со взглядом чужих влажных глаз. Дрожь Кихёна не оставляет. Даже тогда, когда Хосок припадает к губам — и целует аккуратно, мягко, неожиданно даже для самого себя. И тем более тогда, когда Хосок входит. Он сразу же ловит сдавленный, болезненный стон Кихёна прямо в поцелуе, поэтому тут же отстраняется и шепчет что-то мягкое, успокаивающее. Это ему даётся с невероятным трудом. Потому что в Кихёне узко, горячо до неприличия, и это только распаляет. Хосок просто хочет это тело, и он никак не хочет успокаивать Кихёна, быть мягким или нежным — он не любит такое. И тем не менее он не двигается, даёт Кихёну привыкнуть, и просто следит за его эмоциями, которые представляют собой палитру из страха и смущения, смешанными с болью. — Больно, — шепчет Кихён, прогибаясь в спине, и сжимает пальцами простыню, — Пожалуйста... — Тише. Аккуратный толчок вглубь, и Хосок уже раздосадованно шипит от болезненного стона Кихёна. Никогда и ни с кем он не был настолько терпелив, и это начинает выводить из себя. Хосок сжимает бледные бёдра пальцами, и сам издаёт едва заметный, хриплый стон, когда входит до конца. Кихён под ним только сильнее выгибается, его ладони скользят по шее старшего, боязненно ложатся на его плечи; а взгляд вдруг становится глубоким и необъяснимым. Настолько, что у Хосока сносит крышу окончательно. Он позволяет себе сорваться — входит внутрь резко, жадно и самым нетерпеливым образом. С его губ срываются короткие стоны, мешающиеся с тихим рычанием от ощущения горячей тесноты, а кровь по венам почти кипит — потому что Кихён издаёт протяжный, болезненный стон, в уголках его красивых глаз собираются слёзы, а сам он метается на постели, будто бы глупо хочет уйти. И этот его стон проносится вихрем по уже и без того сорванной крыше Хосока; он толкается в Кихёна грубо, не сдерживаясь, склоняется над бледной шеей, ведёт по ней языком и почти вгрызается, оставляя алеющие метки. Он ещё глубже, ещё грубее — от ощущения мелких царапин, которые то и дело появляются на его спине благодаря порывам Кихёна и его коротким ногтям. Кихён почти задыхается, он будто рассыпается и снова вынужденно собирается по мелким кусочкам; ему под Хосоком больно и горячо — и он не может понять, чего больше. Это похоже на странный сон, на галлюцинации. Особенно в тот момент, когда Хосок увеличивает темп, с силой раздвигает ноги Кихёна шире и каждый раз полностью, до конца, так, как ему хочется; и Кихён кусает губы, стесняясь собственных стонов, он думает, что боль уже стала терпимой и привычной, пока не понимает, что она и правда самую малость отступила назад, предоставляя место ещё и иным ощущениям. Например, тянущему теплу внизу живота и томительному желанию быть ближе. От этого становится ещё более стыдно, чем от очередного стона, сорвавшегося с губ, который в этот раз таил в себе не только боль. И Хосок это слышит — он вообще на голос Кихёна реагирует очень остро; особенно сейчас. Поэтому едва заметно улыбается, и шумно дыша, наращивает темп по-новой, лишь изредка рыча на слишком резкие кихёновы движения, оставляющие новые царапины. Кихён, кажется, пьян очень сильно. Иначе он не может объяснить самому себе, почему жмётся ближе, выгибается так послушно, и ловит каждый поцелуй с готовностью. У него время будто замедлилось и пошло в обратном направлении; но только до того момента, пока чужая ладонь не обхватывает его член в плотное кольцо. Два рваных вздоха, сбивчивые стоны Кихёна, резкие и короткие движения Хосока — и Кихён срывается на вскрик, выгибается резко; и сквозь самый сильный экстаз чувствует не менее сильный стыд. Хосок давно потерял самообладание, но лицо Кихёна в этот момент — надломленные брови, болезненно закушенная губа и взгляд, чувственный до мурашек — это то, что заставляет Хосока сорваться ещё ниже. Он крепко цепляется за бёдра розоволосого, входит в него по самое основание, тут же ловя очередной надломленный стон; а сам запрокидывает голову назад, и растворяется в собственных ощущениях и мыслях. Хосок просто обожает курить после секса — это наслаждение два в одном. Но сейчас ему хватает хрупкого тела в руках, и прижимая его к себе ближе, Хосок шепчет: — Я хочу спать. Кихён молчит. Его сердце бьётся раза в три быстрее, чем должно быть, в мыслях — полнейший беспорядок, а пальцы до сих пор дрожат от пережитого. Он тихо выдыхает, чувствуя тепло обнажённого Хосока совсем близко, и закрывает глаза. А затем упорно игнорирует солёную дорожку от слезы, сбегающей по щеке. У него внутри очень пусто.