В лесу моих ночных воспоминаний

      За окном непроглядная тьма. Одинокий фонарь светит в занавешенное окно, создавая на ткани причудливый узор. Я не сплю. Где-то на кухне пару раз стукнула форточка — она опять не закрыла окна в доме. И правда, я уже чувствую, как начинают появляться мурашки на предплечьях. В доме гуляет сквозняк. Она всегда оставляет окна на распашку, хоть дождь на улице, хоть жара. Один раз я даже застал ее сидящей на застекленном балконе с кружкой глинтвейна. Она соорудила себе сиденье из старого телека на тумбочке и гладильной доски и уселась на самую верхушку, бесстрашно свесив босые ноги из окна. На ее накрашенные зеленым лаком пальцы ног, на отросшие корни и еще рыжие концы спутанных волос, в ее любимую чашку с медвежонком падали снежинки.       Я извернулся и достал из-под кровати плед. Она снова раскрылась во сне, отбросив одеяло куда-то к изножью. Я уже привык к этому. Раздалось странное сопение и стон. Я мгновенно повернулся со спины на бок и накрыл ее новым пледом, старательно замотав ее ножки — она часто просыпалась и жаловалась на озябшие пальчики. Я нежно зашипел ей на ухо, напоминая о своем присутствии. Как-то она призналась, что ее дико возбуждает это. Глупая, она до сих пор не догадывается, а может, делает вид, что не догадывается… Я ведь давно заметил, что ей часто снятся кошмары. Раньше она вскакивала, иногда даже кричала во сне, а сейчас… Только изредка постанывает, как будто пытается высвободится из пут кошмара. И уж кому, как ни мне знать, что она чувствует себя защищенной, только когда я что-то шепчу ей на ухо сквозь сон.        Сопение прекратилось. Она снова уснула в позе эмбриона, зажав где-то между коленями и животом подушку, в очередной раз напоминая мне ребенка, не желающего расставаться с игрушкой. Я давно заметил за ней эту странность. Теперь я понимаю, почему когда она жила одна, спала на двух подушках. Сейчас роль подголовника ей служит моя рука. Я давно привык просыпаться посреди ночи от того, что руку начинает покалывать. Но я так же привык мужественно терпеть эту боль до самого рассвета, когда луч солнца переместится на ее часть кровати, и она уляжется на мою грудь. Частенько я замечаю, как с ее губ к моей коже тянется тонкая ниточка — она снова пустила слюнки во сне. Вероятно, ей снится что-нибудь вкусное.       Моя рука проскользнула ей под рубашку. Я снова не мог заставит ее отдать мне мою же вещь. А завтра она проснется, скинет эту же самую рубашку посреди кухни, и начнет готовить завтрак, что-то напевая себе под нос. Пока я буду пить кофе, она проведет кончиками пальцев по моей шее, ужасно маня к себе, и скроется в другой комнате. Иной раз она сядет прямо на кухонную тумбочку, совершенно нагая, по-утреннему свежая, и будем молча смотреть, как я завтракаю.       Мои пальцы нежно провели по ее ключице, заставляя ее присмешно сморщить носик. Я потянулся ниже… Моя ладонь идеально легла на ее холодную, мгновенно покрывшуюся мурашками кожу груди. Я чувствовал, как кожа начала морщиниться, и вот я уже сжимал между пальцами упругий сосок. Мне ужасно хотелось прикоснуться губами к этой вечно девственной коже ее груди, вдохнуть запах ее кожи… И знаете, что я сделал? Я остался неподвижен. Потому что ее сон для меня важнее утоления моего желания. Я знал, что сколько бы раз она не принадлежала мне, мне всегда будет мало. Я чувствовал, как морщинистая кожа начала разглаживаться, и я уже держал в горячей руке холодную, покрытую мелкими мурашками грудь. Она перевернулась на спину, оказавшись где-то над моей подмышкой. Моя рука продолжала находится там же. Я чувствовал, как ее грудь мгновенно уменьшилась. И тут я вспомнил, как несколько лет назад впервые дотронулся до этой белоснежной кожи, как вдохнул ее запах, и как оторвавшись от ее кожи, я увидел, как ее лицо покраснело, я чувствовал, как она задыхалась подо мною, не в силах меня остановить или оттолкнуть. Она не не могла — она не хотела. Совсем маленькая, с едва очертившейся грудью, еще немного нескладным тельцем, детским личиком — еще абсолютный ребенок как снаружи, так и внутри, она понимала на что идет. Она знала, что пути обратно не будет, что она отдается одному мне навеки. После той ночи я ждал… Ждал этих изменений, что происходят с девочкой, когда она становится женщиной. Ждал, что она предъявит свои права на меня, будет ревновать, душить своей любовью под предлогом одной проведенной вместе ночи. Ее первой ночи.       Но она не изменилась. Она по-прежнему собирала цветы на обочинах дорог, плела венки из одуванчиков… И все по- прежнему была нескладна. Я чувствовал ее любовь не в тех бесконечных ночах, которые она дарила мне, стоило ей только прочитать по моему лицу желание, нет. Я впервые почувствовал ее любовь, когда она повернулась ко мне совсем нагая, не прикрываясь, смотрела прямо в глаза. И в этих глазах я читал «Да, смотри, я твоя». Я чувствовал эту любовь в ее прикосновениях, когда она уже едва шевелила рукой от усталости, но все равно массировала мне плечи, что-то тихо напевая на ушко. А я… А я и сейчас люблю ее за то, что она осталось этой маленькой девочкой, подарившей мне не только девственность, но и целый мир.