Клоака

Чем плохи новые поезда? В них все работает от электричества. От чертова электричества, открытого когда-то кем-то, чтобы улучшить нам жизнь. Зачем только спрашивается было мучиться? Травмироваться? Становиться посмешищем для своих современников? Чтобы люди, родившиеся через несколько столетий даже имени исследователя, подарившего им…все, не знали. Да, я не знаю, как зовут того, кто открыл электричество. Да я даже не знаю, в каком году это примерно произошло, но!.. Но! Ничего хорошего в электричестве нет! Сейчас нет! Потому что двери заблокировались и ни я, ни Сергей никак не можем найти пресловутой аварийной кнопки, благодаря которой нам удастся выбраться из этого вагона! — Куда они могли ее засунуть?! — кричит, не сдерживаясь, Спортсмен, ударяя кулаком по прочному стеклу двери. — Она должна быть на видном месте! Он продолжает шарить руками по дверям, а мне вдруг думается о том, что для нашей страны аварийные кнопки вообще не предусмотрены. По умолчанию. Потому что обязательно найдется тот, кто нажмет на нее не во время аварии, а в обычный час пик. Так, чтобы повеселиться и куда-нибудь опоздать. На работу там или на пары. Отличное, кстати, оправдание. Почему опоздал? Поезд в туннеле остановился. Не моя вина. Кто ж знал, что используя метро, можно попасть в пробку и куда-то опоздать? — Нина, ищи! — Ищу я! Щелчок Мы кое-что очень быстро поняли. И вот, что именно: вагон можно разделить на три секции. В каждой секции по несколько ламп. Один щелчок — отключение одной секции. Значит, три щелчка — вагон полностью лишен света. Этот щелчок был четвертым. Один вагон мы потеряли, а в следующем начинает темнеть. И только сейчас мы замечаем тех, кто не пошел с Врачом. Они все еще были…живы. Трое мужчин добрались до «преграды», разделявшей наши вагоны, и начали колотить кулаками по двери и стеклам, пытаясь выбраться из того ужаса, в котором они очутились. Не сговариваясь, и даже не переглядываясь друг с другом, мы со Спортсменом подрываемся с места и пытаемся открыть для них дверь с нашей стороны. Но все бесполезно. Ее клинит от перебоев с электричеством. — Черт! Ладно, Нина, думай. Нужно успокоиться и думать логически. Если бы ты строила поезда и отвечала за безопасность, то куда бы ты приклеила эту красную кнопку? Почему именно красную? Потому что… Потому что кто-то когда-то придумал, что красный цвет — цвет тревоги и опасности. Она должна быть на видном месте, но… Но расположена должна быть так, чтобы не всякий мог до нее дотянуться. Звучит просто по-идиотски, но как иначе? Оглядываюсь. Чтобы не каждый мог дотянуться… Не каждый… Чтобы не смогли дети, которые стали бы нажимать на кнопку ради забавы. Значит, где-то наверху. Но ведь и среди взрослых есть…дети. Значит, место должно быть труднодоступным, но его все должны видеть, чтобы сразу же поймать «шутника», решившего повеселиться. Смотрю наверх. Моя логика дает сбой. Наверху кнопок нет. Это точно. А если это не кнопка, а…рычаг. Какой-нибудь рубильник, который бы был спрятан от посторонних глаз в какой-нибудь специальной выемке. Такой, что поначалу и в глаза не бросится. Щелчок В том вагоне остается еще одна секция. Мужчины прекращают калечить свои кулаки, принимая свой неизбежный конец. Они разворачиваются к нам спинами, судорожно ожидая того, что прячется в темноте. Они не боятся самого отсутствия света. Мне почему-то кажется именно так. Они боятся того, что придет за ними вместе с темнотой. Если мы откроем эту дверь… Если нам удастся ее открыть, то мы запустим то, чего они боятся, к нам. Этого нельзя допустить. Своя шкура дороже. А им… Врач же предлагал им пойти с ним. Почему они этого не сделали? Почему три взрослых мужика предпочли тихо отсиживаться, не предпринимая попыток выбраться из вагона? Помочь хотя бы себе? Настолько испугались? Все трое? Кто вообще после того, что произошло, захочет оставаться один?.. Конечно, их трое, но…опять же: своя шкура дороже. — Мы должны выйти из вагона, — говорит Сергей, бросая попытки хоть как-то им помочь. Время на альтруизм вышло. Пришло время беспокоиться о себе. — Иди обратно и ищи эту чертову кнопку, а я попробую открыть двери наружу. — А ты уверен, что внизу, — я киваю на входные двери, — больше нет того, что… Договаривать мне не пришлось. Сергей и так понял, о чем я говорю. — Если изнутри нам в следующий вагон не попасть, то придется пробираться туда из туннеля. Если у тебя есть предложения получше, то я с радостью их выслушаю. У меня предложений нет. Но разве мы сможем добраться до двери с рельс? Разве поезда не…высокие? Когда состав прибывает на станцию, то пол вагона находится вровень с платформой. Но ведь платформа выше, чем месторасположение рельс. Как мы будем забираться? Как он собирается открыть дверь, если не сможет до нее достать? — Слушай… Щелчок Свет в соседнем вагоне потух. Ни криков. Ни каких либо других звуков. Хлоп и все. — Он начинает погасать быстрее, — задумчиво проговаривает Сергей, больше не теряя нашего драгоценного времени на глупости вроде помощи посторонним. — Если так пойдет и дальше…

Х-х-х-ть

Дверь между вагонами внезапно открывается, и от неожиданности я, отступив назад и оступившись, по-девчачьи ойкаю, плюхаясь на пол. И стоит мне только поднять взгляд, как меня тут же сковывает какой-то первобытный страх. И я понимаю: это не темнота. В том вагоне, где больше никого не было, находится не темнота, а…пустота. Кто там говорил, что если долго всматриваться в бездну, то бездна начнет всматриваться в тебя? Именно «в тебя», а не «на тебя». И эта бездна смотрит. Изучает. Ее «взгляд» скользит по каждому участку моего тела. Черви в груди от страха начинают копошиться еще быстрее. Но не так, как прежде. Рьяней. То, что было в том вагоне и то, что утащило всех на пути… Это не одно и то же. — Поднимайся, — тихо шепчет Спортсмен, рывком ставя меня на ноги и таща за собой к нашей двери. Щелчок Очередь доходит и до нашего вагона. Первая секция потухла. — Ищи. У нас лишь пара минут. Это совершенно не обнадеживает. Сергей пытается открыть двери с надписью «не прислоняться», а я дергаю ту, которая разделяет два вагона. Почему мы находимся в поезде с новым составом?! В старых было так хорошо! Ручку вниз опустил, дверь на себя дернул и все! Свобода! — Думай Нина, думай, — шепчу сама себе, легонько ударяясь лбом о стекло. Так ведь делают гении, когда дельные мысли в голову не приходят? — Этот поезд придумали в стране с самыми высокими технологиями в мире. Они не могли забыть об аварийной системе… Но они могли засунуть ее в такое место, что и не подумаешь… Что это может быть? Если не у самой двери, то…может, и правда, есть какой-то потайной шкафчик? Бросаю дверь и оглядываюсь по сторонам. Сергей пытается вскрыть входные двери непонятно откуда взявшимся ножом. А рамки металлоискателя подобные аксессуары на гражданах не замечают? Он не зазвенел, проходя мимо полицейских?.. Показушная безопасность. Зато как красиво об этой безопасности вещают из каждой дырки… — На это нет времени… Если наверху нет и внизу тоже, то должно быть на стене. Или в стене. Щелчок Вторая секция потухла, и мне кажется, что по всему моему телу только что прошелся электрический разряд. Оно смотрит на меня. Не на Сергея, а на меня. В чем же причина? В том, что я безоружна в отличие от Спортсмена? Или же из-за того, что сам его вид был куда внушительнее, чем мой? Сергей что-то прорычал, ударяя кулаком о дверь. Он прислоняется лбом к стеклу то ли пытаясь успокоиться, то ли смирившись с неизбежным. — Я не могу ее открыть… Потайная выемка, которая у всех на виду, но до которой не добраться. Я закрываю глаза и делаю несколько вздохов. Бездна смотрит. Бездна ухмыляется, предчувствуя свою скорую победу над нами, но… Но я здесь не умру. Как же круто звучит. «Я здесь не умру». В комиксах после таких мыслей герои становятся сильнее, у них открывается второе дыхание, появляется пафосный взгляд. Вот как только такой взгляд появился, то все. Злодеям в сюжетной линии ловить нечего. Герой разозлился. Герой несет возмездие во имя… А, не важно. Открываю глаза и сразу же натыкаюсь взглядом на приемник, с помощью которого можно вызвать машиниста. Второе дыхание у меня не открылось, сил не прибавилось, но чем это не потайное место? — Кажется, нашла, — говорю я и уже увереннее повторяю, что бы привлечь к себе внимание Сергея: — она должна быть здесь. Спортсмен быстро соображает, о чем я говорю, и уже через секунду лезвие его ножа расширяет еле заметный стык. Щелк. Щелк. Щелк. Такой же звук издает крышка смартфона, когда ты ее открываешь. Защитные…палочки, не знаю, как они правильно называются, отщелкиваются и… Сергей вскрывает этот «шкафчик». Щелчок Свет в нашем вагоне исчез. Но я не кричу. И Сергей не кричит. У нас просто перехватывает дыхание. Что-то медленно обволакивает меня, поднимаясь снизу вверх. Точнее… Не обволакивает. Меня ничто не касается, но я чувствую, что рядом что-то есть. На расстоянии. Свет из соседнего вагона сюда не проникает, и я задаюсь вопросом: Почему? Свет должен проходить сквозь стекла. Немного света, но быть должно. Это и правда бездна? Всепоглощающая бездна, из которой никому не вырваться.

Ш-ш-ш…

Всего лишь несколько вздохов и к моему горлу подкатывает тошнотворный комок. Из-за этого приходится прижать ладонь к губам, чтобы мой сегодняшний обед вместе со всей той дрянью, которую я успела в себя впихнуть на нашей гулянке не оказалась за пределами моего желудка. Я даже не принюхиваюсь, а в голове все равно появляется воспоминание этого сладковатого запаха, который я успела ощутить при вдохе. Приторный аромат…засушенных цветов. Так пахли розы, подаренные мне родителями на день рождения. Я хотела их высушить и оставить в комнате как украшение, но… Видимо я что-то сделала не так. Цветки переломили тоненькие стебельки и букета у меня не получилось. Но запах… Тот тошнотворный запах, который умершие растения стали источать, стоило мне до них только дотронуться, чтобы окончательно выбросить, я никогда не забуду. Бездна пахнет так же. Сухостоем. Чем-то, в чем больше нет жизни. Щелк Я слышу, как открываются двери. Все двери. Что-то вновь проникает в вагон, но приблизиться ко мне не решается. Оно медлит. Задерживается у выхода… Неужели то, что обитает в этой мгле страшнее того, что утащило всех в туннель? — Нина, шевелись! Сергей хватает меня за руку и куда-то тащит. Как только смог меня найти в этой кромешной темноте? — Передвигай ногами, Нина! Я передвигаю. Кажется… Не уверена… В этом месте тело меня не слушается. Ноги подкашиваются, и я почти падаю, но Спортсмен джентльменскими качествами в данную секунду обделенный, не интересуется моим мнением насчет того, как я реагирую на падения. Лежать на холодном, грязном полу в вагоне метро удовольствия не вызывает никакого. Особенно если вспомнить, что парку я только недавно постирала и моя курточка была чистой пречистой. До этого момента. — Не расслабляйся! Да как тут расслабишься? Хочется мне сказать, но как-то лень открывать рот и произносить хоть какие-то звуки. Спортсмен вновь поднимает меня и продолжает тащить за собой. Давно я не ощущала себя такой расквашенной. Ноги не слушаются, голова не работает так, как надо. Я все понимаю, но думать как-то тяжело. Точнее не думать, а…связно мыслить. В этом вагоне — еще бы вспомнить, какой он по счету — четвертый или третий? Или уже второй? Не могу сообразить. Свет есть. Уже хорошо. Щелчок Ничего хорошего. Секция потухает слишком быстро, и Сергей отпускает мою руку. — Да чтоб вас всех!.. Наконец-то могу сфокусировать взгляд. Спортсмен кидает свою сумку вперед, мешая двери закрыться, вновь замуровав нас в вагоне. Сергей подталкивает меня, помогая протиснуться через наполовину закрывшуюся дверь. Парка, конечно, вещь удобная и практичная, но «кокон» — самое лучшее для нее определение. Я в ней слишком большая. Сергей проталкивает меня в… Так какой этот вагон по счету? — Нина, прекрати спать! Я не сплю. Кажется, не сплю. Тело внезапно становится невесомым, будто земля ушла из-под ног, и я становлюсь выше. Во всяком случае, лампы на потолке становятся ближе, а сам свет ярче. Болезненно ярче. Если долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя. Я вспомнила, что это не вся фраза. Там было что-то еще… Какое-то предупреждение. Но какое?..