Клоака

Я всегда спокойно относилась к людям, которые оказывались правы в своих убеждениях. Даже если это означало то, что я ошиблась. Ну ошиблась и ошиблась. Что ж теперь? Удавиться и не жить? Или с брызгающей во все стороны слюной доказывать свою правоту? Особенно в том случае, когда тебе уже присвоили статус проигравшего? Нет, конечно, нет. Проигрывать надо с достоинством. И с еще большим достоинством нужно удивленно хлопать глазками и восклицать: «Что, правда? Не так?.. А я-то думала…». И пусть все решат, что ты немножечко ошиблась. С кем, в конце концов, не бывает? С таким вот кредо я спокойно существовала все свои двадцать два года и, пожалуй, сейчас я впервые захотела придушить того, кто сказал мне правду. То есть Семена. Я не знаю, как долго мы уже поднимаемся, или сколько нам еще осталось, но подъем наверх занимает и еще займет у нас много времени. Боясь потратить заряд в фонариках, да и привлечь чье-нибудь ненужное внимание — хоть Семен и говорил, что тут относительно безопасно — мы с Беллой идем в кромешной темноте, доверяя лишь своим обострившимся чувствам и спавшим до этого момента инстинктам. — У меня уже ноги болят, — жалуется идущая позади меня Белла. — И здесь жарко. Почему здесь так жарко? — Не знаю, — отвечаю я. Чем выше мы поднимаемся, тем и в самом деле становится душнее. Словно кто-то медленно отключает нам подачу кислорода. — Это невозможно, — говорит Белла, комментируя сказанные мной вслух мысли. — То есть, я хочу сказать, что это уже просто перебор будет. Тебе так не кажется? — Мне много чего кажется, — нервно произношу я. Например, мне кажется, что в этой темноте кто-то есть. Или, что хуже, что-то есть. Еще мне кажется, что если мы все-таки дойдем до конца этой чертовой лестницы, то упремся в тупик, и нам придется возвращаться обратно. Потому что окажется, что выход находился не наверху, а где-нибудь посередине. Еще мне кажется, что там, наверху, нас кто-нибудь дожидается, и как только мы туда дойдем, нас поволокут обратно в лагерь. Но уже на каком-нибудь лифте. Чтобы сэкономить время. А это уже зарождающаяся паранойя. И если я продолжу думать о том, что мне еще может казаться, то я запаникую и стану дерзкой девчонкой. А у меня за спиной уже есть одна такая и двух дерзких девчонок это…помещение может не выдержать. — А мне вот кажется, — начинает Белла, даже не представляя, о чем я сейчас думаю, — что если на секунду включить фонарик, то ничего с ним не случится. Бунтарка. Я слышу тихий щелчок, а затем вокруг становится светлее. Во всяком случае настолько, чтобы мы смогли увидеть друг друга. — Я знала, что она винтовая, — голосом победителя в споре произносит Белла, подходя к краю лестницы. Оперевшись о перила, она слегка перевешивается, вглядываясь в тянущуюся по спирали вниз бездну. — Но этот фонарик слишком слабый… Хоть вниз свети, хоть вверх… Да, с такой мощностью конца-края этой лестницы нам не увидеть. — Посвети вокруг. Белла молча выполняет мою просьбу. Увидев лишь очертания места, в котором мы очутились, в моей голове моментально был выстроен образ дворцовой башни. В такой, куда в девчачьих сказках заточали принцесс. И из которых этих самых принцесс спасали невесть откуда и за каким фигом куда-то скачущие на белошерстных конях принцы. Перед спасением, разумеется, зарубив вполне себе мирного дракошку. У меня дома есть детская книжка с картинками. Как раз на такую тематику. И в ней так красиво нарисована башня, внутри которой винтовая лестница, чирикающие птицы, нечаянно залетевшие в башню, и вьюнок, оплетающий ступени, что когда я при недавней уборке пролистывала эту книжку, то подумала: «Не такая уж это и темница». Это место похоже на то, с картинок. Только вьюнка с птицами нет. И редких окошек в стене, создающих хоть какой-то естественный свет. — Нам ведь до самого верха топать? — спрашивает Белла. Я неуверенно киваю. — Тогда вперед! Я хочу домой! А я-то как хочу. После этого, по моим внутренним часам, мы поднимаемся еще минут сорок. Я бросаю считать ступеньки на четыреста восемьдесят девятой или на четыреста девяносто второй. Ноги побаливают уже и у меня. А вот Белла, в приподнятом настроении, обогнала меня и, забыв или же нарочно не выключив фонарик, переступала через одну ступеньку, периодически опираясь на колени. Желание выбраться отсюда пересиливало чувство усталости. — Я что-то вижу! — кричит Белла, заметно обогнав меня. — Дверь! Это дверь! Никогда бы не подумала, что выход на свободу будет выглядеть так жалко и убого. Тем, кто строил Клоаку и все то, что ее окружало, следовало продумывать дизайны до мельчайших подробностей. Железная дверь, уже проржавевшая и пахнущая гнилыми тряпками, на первый взгляд доживала свои последние дни. Белла всовывает мне в руки фонарик, а сама, ухватившись за приваренную к двери длинную, вертикальную ручку, пытается отварить последнюю преграду, отделявшую нас от, как мне хочется верить, туннеля метро. — Не стой столбом! Помоги мне!.. — С-сейчас… Я засовываю фонарик в карман. В другом продолжает лежать пистолет. Ухватившись руками за ручку, я изо всех сил дергаю дверь на себя. Белла делает то же самое. Но ничего не происходит. — Может, она на кодовом замке? — предполагает Белла. — Посвети. На этот раз все вокруг подсвечиваю я. Но ни экранчика, ни замка с кнопками ни на стене, ни на самой двери нет. — Давай попытаемся еще раз, — предлагаю я, снова сжимая пальцы на ручке. — Вместе. Где-то на четвертый толчок дверь начинает поддаваться. На седьмой она скрипит. На девятый чуть приоткрывается. Теперь я понимаю, почему все подстрекатели были мужчинами. Чтобы открыть эту дверь, нужно приложить целую уйму сил и нервов. — Почти получилось! — радуется Белла. И в этот момент я слышу оглушающий свист. — Отойди! — Это…поезд?! Он самый. Мы с Беллой отходим от двери на пару шагов назад. Пол под ногами дрожит. Сквозняк, поднятый проезжающими мимо нас вагонами, обдувает лицо и спутывает волосы. — Мы… Мы сделали это! В порыве счастья Белла бросается мне на шею. Ладно… Что там Семен говорил?.. «Ты выйдешь в самый первый туннель, где мы остановились. Помнишь, что там тогда произошло?» Теперь помню. «Первый раз мы остановились в туннеле, когда в вагоне было полно людей. Там мы, подстрекатели, выходим и идем пешком до станции. Садимся в наш поезд, который уже курсирует по линии, и делаем свое дело. Тебе нужно будет только дойти по туннелю до станции и попросить о помощи». Что ж… Хоть в направлении мы теперь уверены. — Так, Белла, возьми себя в руки, — произношу я, освобождаясь от ее объятий. — И соберись с мыслями. Мы выходим в туннель и идем направо. Семен говорил, что так они — подстрекатели, работают. Идут по туннелю до станции, а на ней уже подсаживаются в нужный им поезд и похищают людей. Белла на мой монолог лишь кивает головой. — Прекрати это делать и скажи, что поняла меня. — Я поняла. Но пойдем мы не направо, а налево. — А? Чего? — Теперь ты меня послушай, — приступает она к своим объяснениям. — Что там наш доктор тебе рассказывал? Я повторяю все еще раз. — Он так старался, а ты ничего не поняла, — с толикой сарказма произносит она. — Сама подумай. Да, подстрекатели выходят в этот туннель, но!.. Они идут направо, на станцию и садятся на нужный им поезд. — Я уже два раза сама это сказала. Нет нужды повторять. — Еще как есть, — перебивает меня Белла. — Я думаю, что поезд тут не просто так останавливается. Думай своей крашеной головой, зачем останавливать поезд в туннеле, если на него некому подсаживаться? Эм… — Без понятия. — Нина, чтоб тебя!.. Не тупи! Мне показалось, или Белла топнула ногой? — Они останавливаются, чтобы изменить маршрут! Изменить маршрут?.. Она имеет в виду «поменять пути»? Развести их, как это делается с поездами на поверхности? — Если пойдем направо, то можем заплутать, если выберем не тот туннель. Нужно идти налево, в нормальное метро. — А в этом есть смысл, — тихо шепчу я, обдумывая умозаключения Беллы. — Да ты гений. Оказывается. — Не суди людей по внешности и шмоткам, — говорит Белла, хлопая меня по плечу. — А теперь давай откроем эту дверь. И… Подождем следующего поезда… Не хочу быть задавленной. Так мы и поступаем. Второй поезд проезжает через минуту. Следующий через три. А точнее через сто восемьдесят три секунды. Примерно… — Как думаешь, мы успеем добежать до платформы? — Вряд ли. Я перешагиваю порог и оказываюсь в темном туннеле. Свечу в одну сторону, потом в другую. Какая протяженность у одного туннеля? А кто ж его знает! — Налево, значит? — Определенно налево, — говорит Белла, подталкивая меня вперед. — Не толкайся!.. — возмущаюсь я, опустив луч фонарика себе под ноги. — Здесь запнуться и что-нибудь себе сломать можно за секунду. — Так не запинайся, — спокойно произносит Белла. — И на всякий случай ничего не трогай. Я в каком-то фильме видела, что эти железки, по которым поезда едят, под напряжением. Я даже могу сказать в каком фильме это было. И под напряжением там были не эти рельсы, Черноволосая. Меня успокаивает то, что расстояния от стенки туннеля до начала путей, а значит и до поезда, достаточно для того, чтобы спастись в тот самый момент, когда поезд будет проноситься мимо нас. Я говорю об этом Белле. — Хочешь, чтобы я прикасалась к этим проводам? — спрашивает она, указывая на кабели, висящие на стене. — Я даже никогда не пробовала гвозди в розетку совать… Оно заметно. — А ты хочешь чтобы я… Вот так глупо?.. — Я хочу дойти до станции, но успеть это за три минуты?.. Свист вновь повторяется, и мы возвращаемся обратно за дверь. Мимо нас мелькают желтые окошки, за которыми стоят и сидят внутри вагона люди, спешащие куда-то по своим делам. Они даже не догадываются о том, что сейчас, в этот самый момент, за ними из темноты наблюдают другие люди. Жуть. Никогда больше не буду ездить на метро. Как только поезд проезжает, уносясь в глубину туннеля, мы с Беллой срываемся на бег. Как-то запоздало я думаю о том, что дверь, ведущую к винтовой лестнице, а значит и к Клоаке, стоило бы закрыть. Так, на всякий случай. Но потом я начинаю думать о том, сколько сил и времени мы затратили на то, чтобы ее открыть, и мысли об этой двери из моей головы тот час же исчезают. К черту ее. У нас три минуты. Всего три минуты. И этого катастрофически мало для того, чтобы задумываться о последствиях оставленной нараспашку двери в «обитель вседозволенности». Я судорожно отсчитываю про себя бегущие вперед нас секунды. Единственным источником света во всем туннеле оказывается наш фонарик. Его белый свет хаотично расстилается от силы на метр – полтора перед нами. Крупицы пыли блестят в его луче, но это лишь никому ненужное замечание. Сорок два. Сорок три. — Мы не успеем!.. — кричит Белла. Я собираюсь предложить ей не тратить понапрасну силы, крича о том, что мне и так понятно, как вдруг, неожиданно для самой себя, я запинаюсь о лежащее не рельсах…нечто и падаю. Подбородок моментально обжигает режущей болью. Я содрала кожу. Липкая кровь сразу же бежит по шее вниз, затекая за ворот футболки, но… Плевала я на это. Дрожь охватывает все мое тело. В голове я четко представляю то, обо что запнулась. Оно мягкое, но относительно плотное. И мокрое. Или же холодное. Не уверена. Но оно определенно шевелится. Семен ошибся. Этот туннель не был безопасным. Или же мы все-таки выбрали неверное направление. Я слышу сбившееся дыхание Беллы, впавшую в ступор позади меня. Слышу как то, обо что я запнулась, зашевелилось и поползло по моим ногам к спине. Мышцы в икрах тут же сводит судорогой. Ноги словно придавливает бетонной плитой. Я не могу пошевелиться. Я вообще ничего не могу… — Н-Нина… — жалобно хнычет Белла. — М-мои н-ноги… О-они… А-а! Ее визг и звук глухого удара становятся для меня хорошей встряской. И монстр, пытавшийся раздавить меня под своим весом, понял это. Он становится тяжелее, словно до этого сдерживался и контролировал часть своих килограммов. Я выдыхаю из легких скопившийся в них воздух. Без него, кажется, даже становится легче. Выбирая между тем, что сейчас нужнее: укатившийся вперед фонарик или лежавший в кармане пистолет, я сделаю, наверное, самый логичный выбор из всех мне доступных. Я засовываю руку в карман. Что происходит дальше, я не понимаю. Я не понимаю, как умудряюсь изловчиться и вывернуться так, чтобы оказаться лицом к лицу с той самой мерзостью, повстречавшейся мне в четвертом вагоне, во время нашей первой остановки за пределами настоящего метро. Но я отчетливо ощущаю и даже слышу хруст коленки правой ноги. Я не понимаю, когда именно надавливаю на курок, да и не понимаю, куда целюсь. Но судя по закладывающему уши гулу, издаваемого этим уродом, я знаю, что попадаю точно в цель. В нос ударяет запах помоев. На мое лицо что-то брызнуло, и тошнотворный комок не заставляет себя ждать. Горло сдавливает от привкуса кисло-горькой желчи, собирающейся «вырваться» из моего желудка. Я с силой сжимаю губы и пытаюсь проглотить комок обратно, но тонкая струйка слюны все равно вытекает из уголка моего рта. Я пытаюсь не думать о том, что именно попало мне на лицо и какие последствия мне стоит ожидать от этого неприятного знакомства. Я даже пытаюсь игнорировать запах свалки, пропитывавший меня насквозь, но резь в пустом желудке возвращала меня к горькой реальности. Тварь же, за время моей внутренней борьбы с собственным организмом, обмякла. И стала еще тяжелее. Я дергаюсь, стараясь вытащить из-под нее свои ноги. Вывернувшись обратно и схватившись пальцами за шпалы-доски, я стараюсь одновременно и подтянуться вперед и дотянуться до фонарика, и не выпустить из рук пистолет. — Ну д-давай же-е, — пыхтя, выдыхаю я, кончиками пальцев касаясь ручки фонарика. — Е-еще немного… В какой-то момент мне удается вытянуть из-под мертвой туши одну ногу. С помощью нее, отталкиваясь, я вытаскиваю и вторую. И где-то там теряю свой ботинок. Рывком я добираюсь до фонарика и, схватив его, переворачиваюсь на спину, освещая то, что только что пристрелила. Непонятное, растекшееся в бесформенную массу нечто, поверхность которого поблескивает под белым лучом фонарика, вызывает у меня отвращение. А запах так сильно въедается в голову, что я продолжаю передергивать плечами от покрывающейся мурашками кожи. Я перевожу фонарик чуть левее и замечаю, что что-то мелькнуло справа от меня. Дергаюсь, отскакивая в сторону и, вытянув вперед пистолет, еще раз выстреливаю. — Ни-ина-а! Белла… Я делаю шаг по направлению в сторону, откуда послышался ее голос. — Помоги!.. И чувствую, как мои руки начинают дрожать. Я боюсь. Опять. — Ни!.. Выкрик Беллы обрывается так же неожиданно, как и был ею произнесен. На какой-то миг туннель погружается в тишину. — Б-Белла? — тихо зову я ее, улавливая впереди какое-то движение. — Это же ты? Конечно нет. Я это понимаю. И все же… Я прохожу вперед и дрожащими руками направляю свет от фонарика на кучу чего-то странного. Шевелящегося. Кишащего. У меня щиплет в глазах. Я разжимаю пальцы, и фонарик летит вниз. Он несколько раз мигает, свет тускнеет, но не тухнет. Беззвучно открывая рот, я чувствую, как по моим щекам бегут слезы. Они обжигают заледеневшую кожу. Размачивают подсохшую на подбородке кровь. Я чувствую это. Я стреляю. Еще один раз. И еще. И еще. Туннель заполоняют десятки тонких, режущих слух голосов. Я спускаю курок еще раз. И снова. И снова. И снова. В какой-то момент крики стихают. Потом я перестаю слышать звук выстрелов. А в последнюю секунду, когда я еще хоть что-то соображаю, я слышу гудок, и меня освещает яркий, желтый свет приближающегося ко мне поезда.