Техасский сын

- Просыпайся, соня, - у него сухие губы с пленкой дымного бразильского кофе, прилипшие к ее губам, от смуглой шеи тянется сладкий мускусный запах его лосьона после бритья, волосы на затылке влажные. - Сколько сейчас времени? - Почти одиннадцать. За стенкой кто-то выключает пикающий таймерной бомбой будильник. Малия трет глаза. Короткое чувство тревоги уходит, когда она понимает, что Кэл все еще с ней. На День труда они были в Миссури, сегодня октябрь и они в Туэнтинайн-Палмс в сто сорока трех милях от калифорнийской границы. За решетчатым окном рассвет стащил ночь, как одеяло с неубранной постели. На столе все еще вчерашние пакеты с лапшой быстрого приготовления и рассыпавшиеся остатки их содержимого, похожие на мороженые личинки. - Еще пару лет на сухих пайках, и желудочный сок польется из твоих ушей, - говорил Тео. - Хорошо, хоть не придется запихивать выпавшую прямую кишку себе обратно в задницу, - отвечала она. Возле кровати ровно двенадцать банок «Ред Булла», которые Малия выпила, чтобы не спать и не видеть Скотта. Не сработало. Она сыплет побольше кофе в чашку и заливает кипятком. Красная жестянка напоминает банку с прахом из бабушкиного дома в Райли, куда они ездили с мамой каждое Рождество. - Хот-доги с горчицей всего за доллар и тридцать центов. К полудню в Туэнтинайн-Палмс перекрыты все дороги из-за сельского праздника. Густо пахнет бургерами, попкорном и сахарной ватой. Зазывают на забеги в мешках, растянули баннер с объявлением о конкурсе поедания арбузов. Малия огибает очередь за билетами на турбокарусель, стараясь не сворачивать на забитые паркинги, где с коробками пончиков дежурят полицейские. Кэл под ее толстовкой кряхтит, капюшон плотно натянут на лоб, волосы сопрели и лезут в рот. Все закусочные заполнены, от них у пластиковых столиков тянутся цепочки туристов. На сбитой сцене играет местная бичбойзовская группа. Головная боль стягивает кожу на лбу. Кэл вспотел и хочет есть, но первая на очереди малолюдная закусочная по прикидке не меньше, чем в десяти милях. Она снимет номер в Джошуа-три, если доберется туда до заката. Возле фургончика с корейской едой в районе-пародии Маленького Сеула толпа расслаивается, как слоеный сырный пирог, каждый с потными подмышками и сдутым кошельком. Китайские фонарики шуршат, когда Малия впечатывает в них свой пухлый рюкзак, останавливаясь рядом с повозкой с шариками, чтобы достать карту. - Мама здесь, - говорит она Кэлу, облепляя свободной рукой его раздутый подгузник в боди под своей толстовкой, когда он начинает жалобно хныкать. Уже дальше она замечает копа в форме полиции Туэнтинайн-Палмс, покупающего тако в соседнем фургоне. Он забирает сдачу, надкусывает поджаренный лаваш в белом бумажном пакете и смотрит на Малию. А она на него. Она вынуждена стараться, чтобы сиюминутно не сорваться на бег. Возможно, он узнал ее. Возможно, он уже звонит всем свободным патрулям. На ходу Малия рефлекторно заслоняет Кэла, хотя под толстовкой его все равно не видно. Рюкзак оттягивает плечи, наспех сунутая в карман карта тычется в ребра. В Северной Каролине она прошла сорок миль до Саутпорта, До Джошуа-три же от силы двенадцать - рукой подать. А потом она налетает на неместного в знакомо мешковатой одежде туриста, пахнущей к тому же мексиканскими специями и бензином. Малия не утруждает себя извинениями и быстро срывается вперед, пока байкер не влепляется в ее предплечье, чтобы остановить. С заросшим лицом, крупными темными очками из ряда тех, что лениво крутят на стойке у кассы, но никогда не берут, и плотно надвинутым на лоб капюшоном, вытянутым из-под кожаной куртки. Это толстовка «DVS», которую Стайлз прислал ему на прошлое Рождество. Скейтерская фирма. - За мной. Скотт спешно оборачивается от них, но она знает, что он заметил Кэла. В горле встает сухой колтун пустынного перекати-поле, когда его рука быстро тонет в кармане его же куртки. Это не та жизнь, которую в восемь показывало ей американское телевидение. Нет ни романтических свадебных комедий девяностых, ни университетских клубов, пластиковых стаканчиков для шампанского и шапок выпускников. Есть просто пара тысяч под процент на кредитке и роль мамы с круглосуточной ответственностью за их ребенка. «Он родился двадцать первого мая, если ты хочешь знать». - Ты в порядке? - только и спрашивает Скотт, когда они проползают по пожарной лестнице в комнату. Под капюшоном у него лысый косоватый череп, его неровности лезут из-под натянутой с затылка, будто вторично, желтой кожи. Все колото-резаные на свежак стянуты швейными нитками из одноразового набора в подарок с кокосовым мылом от гостиницы. - Дерек зашил меня. Потом уехал. - Кэлу недавно исполнилось четыре месяца. - Ты знаешь, я должен был. Она плотно стягивает губы. Вообще, все это не важно, потому что если бы она и могла тут разреветься, она все равно бы не сделала этого. - Дай мне его, - просит Скотт. Наверное, это первый раз за шесть лет и без того не конфетно-букетного периода, когда он не пытается быть мягче. Голос сухой, как несмоченная желтая губка. Близость прошедших лет вымылась вместе с краской для волос. - Папа здесь, маленький, - он упирается в него лбом, желваки тяжело дергаются. Добавьте к этому военную форму и сто двадцать четыре дня в Афгане с оговоркой на труповозку и ребенка дома. Он сосал грудь, вернулся - ребенок уже ходит. - Мама и я так долго тебя ждали, родной. Слизистая болезненно раздражается. Вообще, и это тоже не важно, потому что дальше Скотт обхватывает ее худое тело в его застиранной футболке для лакросса, фаланги следуют вверх по хребту до третьего шейного позвонка, носы соприкасаются, покряхтывающий между ними Кэл хватается за цепочку на шее мамы ручкой с растопыренными пальчиками. За стенкой кто-то выключает пикающий таймерной бомбой будильник. Малия трет глаза. На День труда они были в Миссури, сегодня октябрь и они в Туэнтинайн-Палмс в сто сорока трех милях от калифорнийской границы. Скотта нет. Кэла тоже.