Серая цапля

      Осужденный Сквозь большие окна проливается яркий свет, доносится городской шум. Бьюсь об заклад, что на дворе чудная погодка. Бабье лето как-никак. Набираю машинально телефонный номер, заученный наизусть. Раздается приветливый голос: — Да. — Армин, го на природу! Ясное дело, Арлерт соглашается, бросает важные дела, переносит встречи, выкраивает минутку для досуга. Самый верный друг! И вот уже мы, с полным багажником матовых пакетов из супермаркета и парочкой закадычных друзей на заднем сидении, мчимся по пустому шоссе в тихое местечко. Почему же у Армина никак не радостный вид? Он выглядит, к удивлению, взволнованным. На лбу выступает редкий пот, от духоты на щеках пьяный румянец; он стискивает обветренные губы, сводит скулы. Лицо чрезвычайно напряженно, он порой бросает взгляд на меня, полный скорби и сожаления. Мы на месте. Уже поджидают остальные охочие из нашего дружного коллектива. Нас много, целая рота. Шумные, веселые, молодые, готовые брать от жизни только самое лучшее. Наше время! Ведь когда, если не сейчас?! Я слежу за углями, что быстро набирают температуру, посматриваю на ребят, резвящихся в ветхой беседке. Конни оседлал смеющегося Жана, крича «Но!», Микаса же с ловкостью шеф-повара шинкует свежие овощи. Они разлетаются в разные стороны, сразу видно — профи. Саша, как обычно, набивает рот съестным… Почему они плачут..? Что? Протираю уставшие глаза, и, вроде, теперь нормально, все на своих местах. Пора выкладывать продукты на гриль, доводить их до золотистой корочки с характерными полосами — запах дымка мне щекочет нос. Так, что такое, почему не выходит? Клетка… Подаюсь вперед лицом… Что за черт? Показалось, что несколько секунд назад я был в заточении. Но сейчас… уже свободен. Рядом всё так же сидит улыбающийся Армин, что-то щебечет мне, и вдруг опять… Почему очертания его фигуры прерывают железные прутья? Он отдалился… Погоди! Я вожу взглядом по кругу: заперт? Это шутка, да? Игра какая-то? Мои товарищи ещё те выдумщики! А-ха. Смешно. Нервно хихикаю. Моргаю настолько быстро, насколько я в силах. Картинки меняются, перемешиваются, водоворот кружит, слегка баюкает. Немного качает на волнах, колышет. Слышу голос, громкий и незнакомый ранее. Ищу, кому же принадлежит. Невысокий человек в чёрной мантии перечисляет статьи. Забавный. Такой строгий. Для чего он здесь? Сердце забилось сильнее, отдавая эхом в грудной клетке, посторонний звук исчез. Немая сцена уже не кажется такой веселой. Мне захотелось внезапно плакать, словно годовалый ребенок. С пронзительным криком, потеками соплей по подбородку, одышкой. Но я сдерживаюсь, закусываю запястье руки, до крови сжимаю зубы. Неожиданно в моей голове лопнуло нечто необъяснимое. Заревело, зарычало зверем, сейчас вырвется, вытечет. Сдавливаю виски руками, склоняюсь ниже и ниже. — Армин… — отчаянно зову на помощь. Адвокат — Эрен… — безнадёжно шепчу ему только губами, — мне так жаль… Я был не только лучшим другом человека на скамье подсудимых, но и успешным адвокатом по жизни. Это совсем мне не помогло в данной ситуации. Именно сейчас мои руки связаны не хуже, чем у жалкого преступника, накрепко скованы законом. Ирония судьбы в чистом виде. Я могу помочь любому, абсолютно каждому, если это потребуется, но не Йегеру. Этот умалишенный отказался от защиты во всех её возможных проявлениях. Подписи-подписи-подписи. Его рука, его замысловатые каракули! Я не намного старше самого бедолаги, но преуспел в жизни больше, чем этот, без пяти минут, зек. Аналитический склад ума, умение выстраивать логические цепочки, находить улики и зацепки, ведущие к виновному, — всё это передалось мне по наследству. Наблюдая за своим отцом и листая принесенные им документы домой, ещё мальцом я умел разглядеть истину. И сейчас должен был сделать то же самое, но… Тупик, загнан в угол, прижат ногтём. Всё, что у меня есть, — скупая вера; вера в человека, которого знаю, как себя. Взбалмошный, рассеянный, крикливый задира — Эрен всегда находил приключения на свой зад. Не единожды я и сам отгребал в подворотнях вместе со своим непутевым другом в прошлом. Время шло, а ничего не менялось, и теперь ко всем «достоинствам» товарища добавились признаки проявления нездорового интереса к лицам своего же пола. Поначалу это повергло меня в шок, признаю. Но что поделать? Пришлось смириться. Тем более дальше косых взглядов на прохожих, гей-порно и разговоров об этом Йегер не заходил. «Что же происходит?!» — мысли пчелиным роем оседают в голове, но ни одна не соответствует действительности. Несмотря на поднятую шумиху вокруг этого дела, заседание было закрытым: ни камер, ни журналистов, ни любопытных завсегдатаев. Что-то странное происходило в этих тесных стенах. «Эх, Эрен… Сколько раз я тебя предупреждал: допрыгаешься. Что с тобой сделали? Что осталось от тебя прежнего? Где твой запал, гордость, наглость и неусидчивость? Где твои неординарные взгляды и борзость? Протест, в конце концов? Вопи! Ори, как обычно, грызи решетку. Заяви, что не виновен!» — свожу брови одна к одной, образовав пару морщин на лбу, вслушиваюсь в слова пожилого прокурора и смотрю на будто эмоционально-атрофированного товарища. С ним явно что-то сделали, и это не было видно только слепому. Когда я ещё пытался прорваться к Йегеру в следственный изолятор, заприметил резкие перемены, которые усугубили его состояние. Друг покинул реальность, вдруг принял на себя все обвинения добровольно, подписал все чёртовы бумаги, что в корне поменяло дело, и далеко не в его пользу: обрекло на пожизненный срок. Я бегал со всевозможными бумажками, ходатайствами о проведении разных экспертиз, анализов, но мне было отказано, и неоднократно. Всё схвачено кольцом — ход по кругу. Вместе замкнуты, не пробраться. Несмотря на то, в глубине души всё ещё теплилась надежда, что мне удастся достучаться, вытянуть Эрена, преодолеть все взрастающие трудности… Если подумать, то эти злодеяния мог совершить кто-то из окружения Йегера. Вариант же? Тот, кто знал о его сексуальной ориентации, пошлости, которая могла исковеркать мировоззрение парня и заставить взяться за детей, которые, после надругательств в жестокой форме, были убиты и расчленены, в попытке скрыть следы преступления… Тот, кто свободно мог творить свои грешные дела безнаказанно, сделав Эрена аморальным уродом, отбросом общества. Ещё этот кто-то, видимо, имеет немалые деньги, ибо смог пробраться в стены изолятора, подкупив вышестоящих людей, что постарались на славу: превратили Йегера в овощ. Значит, догадки верны? Или всё же нет? Возможно, совершенно посторонний человек, схвативший Эрена, как жар-птицу за хвост, свалил на него все свои прегрешения. А может, сама система? Куча дел требуют закрытия, такие зверские и аморальные… Кто же виноват, кто так тщательно замел следы? Эрен практически весь судебный процесс не поднимает головы. Она низко опущена к самым коленям; для подавления поступающей тошноты? Галлюцинации или физическая слабость не дают возможности выпрямиться? И пусть со стороны это выглядит позой полного раскаяния, но я понимаю: это явное безумие. Сейчас я словно вижу Эрена насквозь. Мои заявления о проведении судебно-психиатрической экспертизы на предмет вменяемости отброшены в миг. Опять… Напрасно пыжусь, лезу из кожи вон, совершенно зря пускаю в расход весь свой талант хорошего, сильного адвоката — ничего не выходит. Улавливаю настроение нахмуренных присяжных: неважно, насколько невменяем, здоров ли преступник. За содеянное одна расплата: смертная казнь путем расстрела. Ведь это уже не человек — сделав такое, он не может им быть. Не нужно искать оправдания в медицинских справках, кивать на нарушение психики, изображать душевнобольного. Неважно! Да, смертная казнь отменена, но пожизненное заключение сделает своё дело. Потому что после такого приговора можно лишь мечтать о сладкой кончине и пуле в затылок. — … Суд признал Эрена Йегера виновным в совершении преступлений, предусмотренных пунктом А и B, статьи… — Прости меня, Эрен. Я просто не знаю, что делать… С удивлением осознаю, что нахожусь в не менее подавленном состоянии, чем сам заключенный. Впервые я облажался, не смог спасти своего друга, доказать его непричастность, добиться правосудия. Не могу разрушить прогнившую насквозь судебную структуру. Весь устойчивый механизм большой машины закона состоит из своевременно смазанных шестеренок с помощью пачек зеленых бумажек, что может как оправдать, так и осудить невиновного. Свидетели, улики, показания, алиби, — пустая трата времени… — М-м, — только и вымолвил осужденный на свой приговор, прикрыл опухшие веки. Время, проведённое в затуманенном сознании, отразились на состоянии и внешнем виде Эрена, которого качало из стороны в сторону. Его вообще можно едва узнать сейчас. Раздался грубый голос конвойного, который подошел к клетке, слегка растормошив Йегера: — Руки, — браслеты больно защелкнулись на запястьях. Решетчатые дверцы в мгновение открылись, сильная рука взяла его за наручники, потянув на себя. — Шагай. — Я придумаю что-нибудь! Я не оставлю тебя! — кричу вслед идущему в полуобморочном состоянии товарищу. Сжимаю кулаки, окидывая взглядом расходящихся с заседания людей, у которых взгляд совсем безучастный. — Обязательно. Надеюсь, хоть слабо, но «‎преступник»‎ слышит меня, несмотря на то, чем его опоили. Вижу, как шарики совершенно заехали за ролики… Боже, помоги ему. Капитан — …Нужно в ближайшее время заменить препарат, иначе он кони двинет, — слышу Зое на весь этаж — вот же громкая дама, раздражает. Я не прочь выжить её, но эта особа является единственным медработником на территории нашей колонии. Да, нехватка кадров коснулась и этого чудно-дивного места. Пусть не совсем адекватная, но всё-таки помощь в экстренной ситуации лучше, чем совсем никакая. Потому терплю её, изо всех сил терплю. Но бесит особенно тем, что не сидится ей у себя: вечно торчит в моём кабинете, либо трётся около дежурных. — Меня это не волнует, — выплюнул ей Закариас отчуждённым голосом. Майк всегда говорит в такой раздражительной манере. Скучает за свободой, часто разглядывает мир по ту сторону высокой стены, в окно, и не может вспомнить, когда в последний раз выходил за пределы. — Он в одиночке, надеюсь? Я начальник 14/16 отделений кромешной. Иду к своему рабочему месту, через открытую дверь внимаю весь этот трёп. Мои шаги отбиваются от поверхности, эхом пробираясь во все потаенные уголки и даже камеры, что скрывались за толстой дверью, выкрашенной стальной краской. Слышите меня, подонки? Я совсем скоро вас навещу, погодите чуток. — Кто? — я переступил порог небольшой комнатки, что давно превратилась в место сбора людей, считающих меня своим соратником. Сразу влился в разговор, без приветственного слова и радушной морды лица. — У нас новенький, — Майк бросил быстрый взгляд на пришедшего меня. — Тот ещё фрукт. Ханджи захихикала: — Ещё один экземпляр в нашем райском саду. — Ближе к делу, — настроение моё неизменно нетерпеливое. Зое поставила размашистую подпись в какой-то бумажке и повернулась ко мне. — Вчера уже поздно привезли. Конечно, ещё нет всех судебных бумаг, но это Эрен Йегер. Громкое дело! Не раз слышала о нём. Кратко: маньяк, педофил, убийца, ещё тот извращенец, ну и каннибал ко всему. Все пороки в одном стакане, — она аж взвизгнула от восторга — ненормальная. Мне, как, собственно, и всякому простому человеку, не в радость такие уроды, поэтому слушать дальше было неохотно. — Ясно. Я на проверку. Колония особо строгого режима для пожизненно осуждённых — отдельный мир со своими собственными нормами и стандартами и, как и все подобные учреждения, имеет романтическое название, а именно — «Серая цапля». Действительно, болотистое окружение насчитывает множество этих прекрасных птиц: они удивительны и неповторимы, а также являются неплохим предметом вдохновения людей в погонах, здешних богов. Такая себе зона отчуждения; живописный уголок природы — место, где ты умрешь. По сути, можно считать, что это попросту котел, где нужно прежде немного повариться, примерно года два, максимум пять (статистика нахождения заключенных), а потом попасть в ад. Всего-навсего. Я выскользнул из кабинета, нажал на звонок тяжелой железной двери, и через пару мгновений она с грохотом распахнулась. Дежурный по уставу поприветствовал и доложил обстановку, а после скомандовал громким голосом: — Четырнадцатое отделение, в исходную! Раздался привычный для моего уха топот: каждый в клетке спешил занять правильную позу «цапли». Все просто: главное — равновесие, стоять, как птица, на одной ноге, вторую согнув в колене, тянуть к себе. Руки имитируют крылья: подняты, пальцы расставлены. И пока не прозвучит «Расход!», ты обязан так стоять, хочешь того или нет. Я посмотрел на монитор, где камеры круглосуточного слежения выводят изображение каждой из восемнадцати «уютных обителей» четырнадцатого отделения. Отдав своеобразное «Вольно!», отправился к новичку вместо того, чтобы пройтись с обыском или послушать отчеты из «окошек». Видеонаблюдения в одиночках нет, и это беда — нужно проверять лично. И проверяют, каждые пятнадцать минут проверяют, но мне охото своими глазами посмотреть на то, с чем пришлось иметь дело. Открыв заслонку, вижу тело, просто лежащее на полу. — Чё за… — вырвалось у меня. Кивок дежурному, и он отворил литую дверь, а маньяк и не думает подниматься. Погремев ключами, отворил решетку и подошел вплотную к преступнику. Пнул с размаха солдатским сапогом в бочину, чем вырвал-таки тихий стон боли и признаки жизни. — Живой… а жаль, — я искренне расстроен. Тело пошевелилось и не без усилий перевернулось, показывая себя. — Сделай себе подарок — сдохни, — мои напутственные слова брошены ему во благо. Выхожу и исподлобья кидаю взгляд на заключенного: — Тц, — раздраженно бурчу себе под нос, — и хотите сказать, что это никчемное отродье и есть маньяк-педофил-убийца? Либо мир перевернулся, либо у меня проблемы с головой. Хотя… в данном случае оба варианта не исключены. Ну, и кто мне объяснит, как этот полудурок мог кого-нибудь убить? — я успел рассмотреть чудовище довольно хорошо: видел в нём сопляка, доходягу, но никак не убийцу. Даже смешно. За проведённое в этом месте время я ни разу не видел таких серийников. Да, есть молодые под моим присмотром, и даже немало; полностью не признающие свою вину и не понимающие своих поступков. Например, последний подкладывал бомбы в людных местах, тем самым укокошив тридцать с хвостом человек, не считая покалеченных. Он собрал этот чертов механизм, принёс на место, но не нажал кнопку — не виновен! Потрясающе. Наивная простота. Но, возвращаясь к Йегеру, дело совсем становилось скучным. Этого заморыша любой малец уделает. Прям интересно стало, на что он способен. Неужто мой нюх может так круто подвести? Моя тихая беседа с самим собою была перебита доносящимся до слуха шумом и грохотом. Без всяких сомнений — я смог распознать свою невнимательную и неосторожную «подругу». При её виде умолкали все заключенные, вне зависимости от отделения. Да и вообще, старались по возможности не обращаться за медицинской помощью, ибо эта миловидная девица являлась для них хуже пресс-камеры. Порой Зое увлекалась всякими научными статьями, что требовали подтверждений на практике. Хоть мне и не было жаль находящихся под своим крылом «тварей», работу я терять не хотел, потому и ограничивал её от всякого воздействия на осужденных. Но эффект запугивания от Ханджи был на высоте! Чему я рад, конечно. Полы белого халата развевались в стороны от быстрого шага шатенки; в сопровождении конвоя из трёх человек, как и положено, она мчала мне навстречу. Огонь в глазах, оскал «на губах». — Ты к новенькому? — догадался по её взгляду я. — Да, — в руках заветный чемодан спасения, — нужно сделать укол, — не тая правды, ответила она. — Могу предоставить предписание. — Вот как, а я наивно думал, что он по Божьей воле отходит в мир иной, — подхожу ближе к шатенке, поглядывая на чемоданчик с препаратами в её руках. — А тут вот оно что… И что за хрень? — Ну, вообще-то я и сама не до конца понимаю, зачем вкалывать ему этот препарат… Всё списывается на вспышки агрессии, психическую неустойчивость, а это, — Ханджи окинула взглядом чемоданчик, — является подавляющим катализатором возможных эмоциональных всплесков. — Или другими словами — чудо-вещь, которой под силу закрыть рот кому угодно? — скорее уточняю, чем спрашиваю я. — Только нариков мне здесь не хватало! Не смей колоть это дерьмо. Не хочу лишних проблем. — Да какие проблемы? О чем ты? — пожала плечами Зое: делает вид, что не понимает, о чём идет речь. — Я просто сделаю укол… — Ты меня чем слушаешь? Я сказал — нет! — цыкнул сквозь зубы, запрещая подчиненной подходить к парню, который и так пребывает в коматозном состоянии. Считаю, мой запрет к лучшему, чтобы она не натворила глупостей и не сделала из заключенного очередного подопытного кролика. Ей только дай, ага. — Не пропускать её! — фыркнул дежурному, а потом ещё и добавил, — Это приказ. Зое возмутилась, заплевалась. Ясное дело: сделать укольчик, разрывающий мозг, было проще простого. Ханджи это дело любила и яро практиковала; казалось, для неё нет ничего слаще, чем усмирять грешников, а я одним словом лишил её «десерта». Она даже надела очки, что вечно болтались на позолоченной цепочке для солидности, видимо. — Не пожалей об этом, — пищит мне нервно. Хах, нашла кого пугать. — Когда мне понадобится услуга «укол в жопку и в ямку», я обязательно к тебе обращусь. В этом гнезде каждый был ненормальный. Кто-то более, кто-то менее. Имея дело с преступниками, сам меняешься. Это как работа в психушке, только хуже. Сегодня ты повелеваешь, завтра — тобой. Всё дело в страхе и осознании. Видя вокруг безысходность, боишься её настолько, что сам готов убивать. Делать что угодно, только бы не занять место в одной из железных клеток. Доходит до безумства. Некоторые окончательно теряют голову. Главное — не поддаться. — Войдите. Я уже стучусь в дверь главного — майора Эрвина Смита. — Хорошо, что зашел, есть разговор. Занимаю место в кресле, закинув ногу на ногу на американский манер, по своему обычаю. — Ты, наверно, в курсе дела о вновь поступившем. — Не особо, — отстраненно отвечаю. — С утра пораньше меня посетил некий адвокат — Армин Арлерт. А вот теперь я навострил ухо. Такие заезды — нонсенс. Здесь нет досудебного содержания: только отбывающие срок, причем достаточно большой или пожизненный. Полные, точные и не подлежащие обжалованию решения. Два корпуса особого режима и одно строгого, общей вместимостью в тысячу мест. Отдельно стоящее строение для персонала на полсотни человек. На данный момент содержится семьсот тридцать два заключенных, не считая Йегера, и ни разу тут не появлялся адвокат. Смит протянул бумаги — объемную папку «Дело №», и пока я её листал, тот прошелся по комнате, причем необычно нервно, чеканя шаг. — Хочешь сказать… — довольно быстро пролистал весь материал. — На момент первого акта насилия ему было пятнадцать? Тут же инфа за четыре года. В ответ майор закивал головой. — Да ну, — отбросил бумажки на стол, отказываясь верить в написанное. — Двадцать один случай, развращение и изнасилование малолетних, убийство, расчленение, поедание — неплохая солянка. В моём четырнадцатом теперь будет настоящий великан-людоед, тц. — меня даже перекосило. — В этом есть хоть капля правды? — Не знаю, адвокат Арлерт утверждает, что нет. Но дело в другом. Он настроен вытащить Йегера отсюда. В помещении было свежо — слабый ветерок играл с тканью занавесок через открытое окно и привлекал моё внимание. — Глупость! Даже если у него самый гениальный план в кармане, с таким перечнем статей гореть в аду, а никак не вышагивать меж порядочных людей. Пусть лучше присмотрит элитное местечко на кладбище, закажет веночки. Более верное дело. Никчемность разговора меня раздражала, причём настолько, что я решил даже уйти. Поднимаюсь уверенно с места. — Не торопись, — Эрвин осёк мой порыв. — Я бы не стал поднимать этот вопрос, не имея он почвы. — Ты так уверен в каком-то адвокатишке?! — меня возмущают эти слова. — Да. Присмотри за Йегерем, будь добр, сделай всё возможное. Я очумел, изменился в лице. — В моей практике был случай, — Эрвин пытается успокоить, — когда человека умело подставили и посадили, а тот, недолго думая, покончил с собой, несмотря на всю свою невиновность. От отчаянья, от грязи, что вылили на него. Примерно через полгода после — оправдали. Да только ничего не вернуть! Эта смерть на моей совести, понимаешь, потому что я был слеп, потому что просто выполнял свою работу. — Хочешь сказать, на моей совести почти полсотни душ? А я такой себе жнец? Эрвин, что с тобой? — охуеваю и охуеваю от начальника. — Одно дело слепо наблюдать, другое — знать и ничего не делать. — Ага, значит, мужик в сорок седьмой, который грохнул своих собутыльников в стадии алкогольного опьянения, невиновен. Он ничего не помнит! Давай его отпустим, ну или хотя бы местечко ему поприличней найдем, чего ему маяться, бедняге, — вот здесь меня прорвало. — Хватит, — Смит застыл в одной позе. — Как хочешь, я тебя предупредил. На данный момент всё в твоих руках. Выйдет ли у Арлерта трюк — не будет иметь значения, если Йегера положат на могильнике. Внутренний протест был чрезвычайно громким. Не могу поверить, что такой человек, как Эрвин, может городить подобную чушь. Проведя под его руководством все эти годы, я ни разу не словил его на глупости. Но, с другой стороны, посеревшее от воспоминаний лицо… Попросту не могло лгать.