Серая цапля

Заключенный Мне закончили с «иглоукалыванием», и я начал медленно выходить из транса. Естественно, всё происходило не в красочных цветах. Воздержание от приёма неизвестных препаратов закончилось банальной ломкой. Находясь в удушающем полубреду, часто не осознавал, где я, кто я. Приходил в себя постепенно, с завываниями в уставшем сознании. Сперва белый свет от лампы накаливания пробивался сквозь тьму; этот маяк, будто пытка, не выключался ни днем, ни ночью. Психологическое ли это давление — неясно. Но глаза протестовали, словно засыпанные песком, резали слизистую, от напряжения текли слёзы. Конечности не ощущались, словно их нет: отнято, не существует. Я пытался приподнять голову, убедиться в их наличии, избавиться от паники, что стучала в уши. На месте, всё на месте, но отзывается лишь незаметным покалыванием — это нечто ещё «спит». От безысходности я просто всматриваюсь в неизвестное пространство. Серая комнатка не больше двух квадратных метров, а то и меньше, ограниченная решёткой. Маленькое окошко под потолком, из которого взору не представало нет никакого вида. Высоко так, что даже не понять время суток. Оно является совершенно бесполезным, кроме как для создания звукового фона в виде периодического треска и кваканья лягушек, что долетали из вне. Лавка пришпилена к стене стальными прутьями, унитаз и рукомойник аля «у бабушки в деревне» напротив — только руку протяни, и на этом всё. Бодрствование продлилось не так долго: меня захватило состояние ничтожной беспомощности. Сколько всё длилось, я не знал. Перемешалось, превратилось в один день, но длиною в вечность. За время содержания в следственном изоляторе из меня сделали зомби. Неизвестная мне дрянь заполонила организм, стала его неотъемлемой частью. Действующие вещества вызывали далеко не эйфорию или радужные картинки — они атрофировали мозг и сознание. С последней «дозы» прошло достаточное количество времени, и симптомы не заставили себя ждать. Возникшая дрожь повлекла за собой эмоциональное напряжение, беспокойство и тревогу. Аппетит давно исчез, оставляя моё изнеможённое тело без сил. Озноб сменял чувство жара, после приходили приступы слабости и потливости. Все мышцы тянуло, крутило, выворачивало. От этого постоянного ощущения неудобства, стянутых и напряженных суставов хотелось выть и лезть на стенку. Я физически не мог нарезать круги по камере, только и делал, что растирал онемевшие участки тела, которые резко покрывались игольчатыми ощущениями. Наивно надеялся, что таким образом облегчу свои мучения. При слове «еда» возникало желание блевать, а жевательные мышцы сводило до боли в висках. Все мысли разбегались, не успевая формироваться. Можно было предположить, что всё должно прекратиться, ослабнуть с тиканьем часов и отпустить пленника; так нет, не тут-то было. Все круги ада возвращались, усиливая своё давление. Глаза покрыты пеленой, слюна, как у бешеной собаки, вытекает, льётся прямо на пол. Что же меня ожидает дальше? Кажется, меня уже не напугать сильными болями в суставах, в венах, которые медленно вытягивали из-под кожи. Это всё сделало из меня поистине невменяемого. Капитан Я спокойно наблюдаю представление новичка, хоть и прокручиваю в памяти слова Смита, взвешиваю все за и против. Смотрю на картину мучения заключенного, что не потешает и не огорчает. Я оказался на распутье здравого ума и закона. Какой же путь избрать? Даже если Йегер действительно не виновен, он и его дружок-адвокатишка вряд ли что-то смогут доказать. Теперь тюрьма — «дом» Эрена Йегера, и в любом случае «спальным местом» он обеспечен до крышки гроба. Несмотря на противоречие в самом себе, всё равно возвращаюсь к камере непутевого заключённого снова и снова, слежу, чтобы тот не испустил дух. Звать Ханджи для облегчения периода ломки не спешу. Так или иначе, у парня хватит сил самому справиться с этой проблемой. Зачем лишний раз портить себе настроение присутствием громких личностей? Надобности в том нет. Не сказать, что я испытываю к медработнице особую неприязнь, просто она донимает не только людишек в тёмно-серой робе, но и меня самого. При очередной проверке отворяю заслонку и не застаю парня корчащимся или ползающим. Совершенно обездвижен. Наблюдаю несколько минут — ничего. — Кусок дерьма, ты думаешь вставать? Устроил тут себе курорт, — я не просто вошёл — влетел. Казалось, меня не сдержал бы даже металл на пути к бедняге. Присев у тела, тут же приставил два пальца к шее страждущего, нащупал слабый пульс. Осунувшееся лицо выражало всю палитру страдания. Кожа сухая и шершавая, словно наждачная бумага, да ещё и цвета нездорового, землистого оттенка. Коснулся впавшей щеки, и это моё действие заставило дернуться ресницы закрытых век заключенного. — Хватит прикидываться! Не дожидаясь реакции, засунул руку под его грудь, схватил и крепко сжал ворот грубой рубахи в кулак. Резкое движение — и Йегер уже стоит на коленях, будучи в полуподвешенном состоянии. Хорошая встряска — и тусклые, глубоко запавшие глаза открываются. Фокусирует взгляд на мне и неожиданно накрывает своей ладонью мою руку. Это телодвижение заставило дежурного наставить дуло автомата на находящегося не в здравом уме. А я жду, не спешу, интересно, что будет дальше. Но то, что произошло, вылезло далеко за рамки дозволенного. Захарчав предсмертным хрипом, ублюдок блеванул прямо на мою форму! Ва! Добавил ещё несколько камуфляжных пятен, внёс полутона в узор. Меня сковала злоба, я сцепил зубы и был готов перегрызть глотку доходяге сию минуту. Резко отшвырнул его куда подальше. Фэ! Он рухнул обратно на пол, зазвенел костяшками. — Ривай, ты в порядке? — Шульц заволновался и опустил наставленное было оружие. Не отвечаю, только раздуваю ноздри и тянусь к карману. У меня всегда есть пара белоснежных и идеально открахмаленных носовых платков. Часто использую их со смекалкой и далеко не по назначению; например, как и сейчас: один из них затыкает слив раковины. Набираю воду легко, просто перевернув ржавую емкость, а после хватаю Эрена за волосы на макушке, тащу, макаю в жижу лицом. Ни капли не нежно, а с напором, ударяя лбом о пологие края. Раз, второй, третий. Привожу в чувства своим проверенным методом. — Скажи спасибо, что не в унитаз, — уже спокойно говорю захлебывающемуся. — Сегодня твой день. Можно ли утонуть в чайной ложке? Скорее всего да, потому что парень хрипит, вырывается и мычит что есть мочи. — Вот видишь, силушка-то возвращается. Хренов богатырь, — парирую. Конечно, Эрен брыкается, хочет жить, освободиться от лап мужика, возомнившего себя повелителем. Ха. Это сложно и даже невозможно. Мои ручищи ловкие, короткие, но острые ноготки впиваются в его шею и макушку до крови. Слышу, как вода бурлит и заливается в легкие — малоприятное ощущение, наверное — заключает в объятья и сдавливает его до судорог. Пленник даже не сразу осознал, что я его отпустил. Продолжает задыхаться, ищет спасение, машет руками. — Крикни Эрду, надо бы этого лебедя к Зое. Дежурный быстро реагирует на приказ и покидает камеру. Осужденный отплевывается от затхлой воды, смотрит на меня своими большими зеньками — пытается запомнить обидчика как можно лучше? Это несложно, не старайся ты так. Моё лицо напоминает святой лик из старинной фрески: оно правильное и выразительное. На всю жизнь отпечатается в сознании. Заметь, как я без страха смотрю на тебя, не прикрываюсь парой-тройкой дюжих ребят с резиновыми дубинками. Стою пятерых, достаточно силен. Пробужу тебя, хочешь? Заставлю перебирать ногами, буду пихать в спину, задам направление. — Вперёд, заморыш! — вышвыриваю из камеры пинком. Идти ему тяжко, видно: ноги ватные, шатается, плетётся медленно, готовый упасть и растянуться на каждом шагу, но я ему не даю, не позволяю. Ванька-встанька. Чудом, добирается до улицы — импровизированного плаца во дворе. Разглядывает разметку, сделанную белой краской, и пытается устоять без помощи, глотнув свежего осеннего воздуха. Думал, что такое проветривание только в пользу ему пойдет, но нет: Эрен начинает терять сознание и выскальзывает из моих рук, как жидкая субстанция. — Тц… Я зол: этот чмошник не смог доползти и до «санатория» — так в шутку называют Богом забытое строение, которое раньше являлось частью главного корпуса, но, в связи с аварийным состоянием, его закрыли. В своё время оно служило душевым отсеком, а сейчас — место развлечений работничков, страшная вещь для заключенных. Чем именно? Да всем. Воспитательные работы проводятся исключительно тут. Ничего не видно, ничего не слышно. Стены не умеют болтать. Сюда никогда не входят просто так. — Поднялся! — жду, нарезая круги вокруг больного. — Я сказал тебе встать! Командую, как собаке, не иначе. Заключенный всеми силами пытается выполнить указ, но холодный асфальт имеет для него невероятную силу притяжения. Вижу, как приподнимается и падает раз за разом даже с локтя, сдается: — Не могу, — стонет еле слышно. — Да чтоб тебя! Ползи. Сотри свои конечности до костей, мне плевать. Нести на руках я тебя не собираюсь, это понятно? Эрд Джин подоспел вовремя, но мнётся вдалеке и не подходит ближе — не хочет вмешиваться? — Тащи шланг, — махнул ему рукой. — Похоже, этой рыбке так просто не доплыть. Отменять или переносить исполнение лично вынесенного парню приговора я не собираюсь. Сверлю его взглядом, как что-то низшее, недостойное даже находиться рядом со мной. Противно. В данную секунду забываю обо всем, вижу только зека, что не заслуживает жить. — Приказ понял, — отозвался Джин. На первый взгляд, орудие — простой черный шланг, из которого, ясное дело, льётся вода. Он мне служит долго и верно, всегда «‎дружелюбен»‎. Выстрел пришёлся точно в цель: очередную недопозу Эрена снесло напором. Воскрешающая водица бьёт в каждый участок его тела ледяными ударами. Ясно, что всё, что он мог сделать, — свернуться клубочком в луже, принимать массаж и стучать зубами. Холодно? К сожалению, от зоркого взора Зое этот инцидент не укрылся. Она сквозь толстые двойные стёкла своего царства видит всё, как на ладони. Улыбается даже. Называет такую мою выходку «Превосходный акт омовения от Ривая» — чокнутая, говорю же. Говорить о Ханжди Зое можно часами, а обо мне хватит и пары слов, но нормальнее от этого я не становлюсь. Признаю, тоже не совсем вменяем. И вот моё уродство номер один: не люблю заключенных, и это если выразиться мягко. Испытываю к ним жуткую неприязнь, считаю, что зря отменена смертная казнь и усыпляющая пуля. Ибо искупление грехов — только смерть, пучина огненная. Остальные варианты неприемлемы и совершенно отвергаются в моём сознании. У каждого из этих ублюдков есть выбор, множество путей и дорог. Но они намеренно выбирают грех, ад. За что их жалеть, чему сочувствовать? А вот и сразу номер два, потому что это раздражает моё сознание не меньше, возможно, больше: на обширной территории имеется церквушка с несколькими служителями. Их я не переношу на дух, и вера тут ни при чём. Люди в рясах, что молятся о спасении душ монстров за решёткой, ведут проповеди о вечной жизни и вселяют надежду о спасении. Ничуть не лучше самих грешников. Тварь должна подыхать, понимая, что никакого рая нет! От безделья многие обращаются к Богу, каются в совершённых прегрешениях. Раскаяние? Звучит смешно, особенно из уст насильников и убийц. Моральные уроды, что спихивают свою вину на обстоятельства, состояние аффекта, жизненную ситуацию, строят из себя бедных и обиженных, просят о прощении, сложив в мольбе ладони. А на самом деле что? Держат камень за пазухой, ехидно улыбаясь, пуская «горькую», притворную слезу. Совершив злодеяние однажды, почувствовав вкус своего превосходства, ты никогда не исправишься. Знаю по себе. И, попав в эти стены, у тебя два пути: либо тебя сломают, либо ты окончательно потеряешь свою человечность в ежедневной борьбе за существование. Смит не повлиял на меня нисколечко. Эрен Йегер такая же мразь, как и все остальные. За годы, отданные колонии, невозможно просто щёлкнуть пальцами и вести себя иначе. Взять зека и опекать, надеясь, что он приличный человек. Бред, да и только. — Ну хватит, хватит, — принеслась спасительница. — Тебе веселье, а мне его откачивать. Медработник думает, скорее всего, не о заключенном, а о себе — если я приложу все свои усилия к «воспитанию» парнишки, то что же останется ей? Яму выкопать и речь толкнуть? Нет, ей Йегер нужен был живым и здоровым, хотя бы относительно. — Ладно… — уступаю, мне не жалко. Заблёванная форма меня печалит, но заблёванные мысли — куда хуже. Несколько следующих дней (скорее недель) я не вижу заключенного, его лечат или же калечат — не особо волнует. Скорее всего, хочу поставить точку, выхожу из игры затеянной Эрвином. Веду себя, как прежде, будто ничего не произошло вовсе. Просматриваю отчеты, хожу на проверку, задаю из раза в раз одни и те же вопросы: «Жалобы? Заявления?» людям без будущего. Наблюдаю за раздачей несъедобной баланды в тару, что даже сложно назвать посудой, сопровождаю на прогулки. Выполняю свою работу. Не забочусь и даже выбрасываю Х-заключенного из головы, уже поставил крест. Я не могу усомниться в своих собственных словах, брошенных в кабинете главного: что бы какой-то адвокат ни скакал, в самом лучшем раскладе Йегеру придётся здесь пробыть точно не менее года. Что такое год? Двенадцать месяцев? Триста шестьдесят пять дней? Нет, это восемь тысяч триста девяносто пять часов наедине с самим собой в замкнутом пространстве. Знаю не понаслышке, что этого вполне достаточно, чтобы повеситься на своих собственных трусах. Осужденный Серые стены. Вымощенные кафелем полы. Противный скрип, а затем удар железных дверей. Мир сквозь клетку. Он так близок и так далек от меня. Однотонная роба с нашивкой на груди. Я в плену не только решётки и колючей проволоки — я нахожусь в плену своих мыслей. Все действия ограничены, подчинены регламенту: сон, приём пищи, прогулки в крытом дворе и встречи с родными людьми, которые никогда не приедут. Достаточно сделать проступок и всё — ты никому не нужен. Ты — никто. Лай собак конвойных в мою сторону, как только я был учуян, разрывают барабанные перепонки. Белые клыки и летящая во все стороны слюна выдают все намерения сурового стража. Благо, их поводок держит крепкая рука, которая на самом деле хотела бы ослабить хватку, дабы по-настоящему наказать преступника, а не отправить его на пожизненные нары. Понимаю это. Вафельное небо, какое оно? Мне кажется совершенно непривычным, блеклым, тусклым. Будто в акварель добавили много воды: цвета смешиваются, становятся грязными, растекаются. Расхаживаю по кругу замкнутого пространства, поднимаю голову вверх каждый раз, как кто-то проходит. Вечный надзор тяготит, лай напрягает. В моём деле масса цветных полосок, все знают, на что я способен. Все, кроме меня самого. Препараты, которые насильно вводили, оказали нужный эффект, усмирили норов. Сделали своё дело: позволили добровольно поставить на себе клеймо с кучей параграфов и пунктов, вынесенных из книги судьи. Уже поздно что-либо доказывать. После драки кулаками не машут. Остаётся смириться. Другого варианта просто нет. Начну я сейчас буйствовать, что-то там доказывать, и одержимая бесом в белом халате сразу возьмется за лечение… Знаю-знаю. Бесцельное нарезание кругов и пустые размышления о произошедшем растворились, словно дымка. Перед моим взглядом промелькнул знакомый силуэт. Блёклость и бесцветность окружения делали его не размытым пятном, а четко прорисованным, со всеми тенями и тонами. Начальник трёх отделений особого режима прохаживался по надстройке второго этажа, что находилась над прогулочными двориками, заложив руки за спину. Военная осанка, чёткие движения, невозмутимый вид. Брюнет притягивал к себе внимание, удерживал на себе взгляд. «Необычный», — подумалось мне. Я не понимал сполна, почему поблескивающий звёздочками на погонах командующий привлекал меня. Обида? Скорее всего. Хотелось отомстить за «хороший» приём? Воспоминание, о котором невольно вырывало из меня истерический смех, пусть и только в подсознании, не выражался на лице. Замираю, нет особого желания отхватить дубинкой или остаться без своей порции пресной баланды. Всё, на что я способен, — так это издалека лишь косым взглядом следить за ним. В эту самую минуту в голове, набитой винегретом до краёв, начал зарождаться, как мне казалось, гениальный план. Почему бы и правда не отплатить капитану за все унижения? Пусть он станет моей личной куклой вуду. Буду вонзать в него своё горе, несчастье, обиду, как иголки. Готов поспорить, от этого мне станет легче на душе, веселее даже. Отличная мысль, я схожу с ума. Что можно сделать, находясь в заточении? Как к нему дотянуться? О физическом превосходстве и заикаться нечего: пристрелит, и глазом не моргнёт. И это если ещё повезет. Здесь нужно что-то другое. Но что? Пока я размышлял, на унылом горизонте появилась женщина. Меня тут же передёрнуло всем телом. Вспомнил страшное местечко, которое носило наименование «лазарет», — по крайней мере, так было написано на табличке у дверей. Довольный оскал разлохмаченной шатенки теперь стал моим кошмаром наяву. Эти осмотры и «укольчики», пробивающие мышцы до костей, мало чем отличались от минутного знакомства с капитаном Аккерманом. Ходить и сидеть было одинаково больно и тяжело. В гестапо ей было бы самое место. Возгласы Ханджи были слышны на весь двор, она мастерски перекрикивала сорвавшееся в воздух вороньё, что, словно стервятники, ожидали новой жертвы, накликая беду. Она беспрестанно о чём-то трещала, но расстояние и порывы ветра уносили слова, делая фразы оборванными, скомканными, рваными. Я и понятия не имел, о чём эти двое ведут беседу, даже не мог уловить смысла, был далеко от них. Далеко не только в плане расстояния и преград, но и морали, ценностей, в конце концов, положения. Я за гранью их мира. Созерцание дышащих свежим воздухом Ривая и Ханджи вызвало у меня невольные воспоминания о близких, что всплывали в разуме фотографиями, скребя в груди, словно кошки. Оказалось, что отношения между высшими людьми не были такими уж и теплыми. Где-то в глубине души этот факт обрадовал меня: это не будет мешать при воплощении плана мести. Правда радость продлилась недолго. Зое, улыбаясь и заглядывая в лицо Аккермана, повисла на его плече, став ближе. Это действие объекта с очками на груди возмутило меня. Я наблюдал за ними сквозь решетчатый «потолок» на протяжении всего времени и не мог отвести взор. «Как известно, женщины обладают хорошо развитой интуицией. Если Ханджи будет постоянно тереться на переднем плане, то у меня ничего не выйдет. Она разрушит все мои задумки ещё на зачаточном уровне. Остаётся надеяться на удачный случай. А может быть, Зоэ… Может, через эту ненормальную я смогу узнать то, что мне нужно?» — подумал я, засмотревшись на «предмет» разыгравшегося воображения. Но, как говорят, не произноси «гоп», пока не перепрыгнешь. И вот первая беда на повестке дня: я не услышал команды надзирателя, который собрался отвести меня обратно в камеру; время прогулки вышло. Непослушание недопустимо и должно быть наказано, чтобы неповадно было. Хоть я и новенький, всё равно непозволительно вести себя вольно: это тюрьма, правила одни для всех без исключений. Такое поведение возмутило приставленного ко мне смотрителя. Ключ провернулся в замочной скважине. Я никак не среагировал, продолжая стоять, не шевелясь. Один миг — и уже рухнул на бетонную стяжку, перед глазами всё поплыло и потемнело; тяжёлый удар пришёлся сперва меж лопаток, после — по голове. Пустота, обволакивающая безвольное тело, отступила. Мои пальцы судорожно дёрнулись — возвращаюсь в сознание. Затылок горит огнем, отдавая жжением в спину и плечи. Я сидел на земле, будучи прикованным к стальным прутам дверей прогулочного бокса. Когда картинка стала более ясной, а голова отошла от приложившейся рукояти автомата, увидел знакомые берцы, что когда-то бесцеремонно топтали мои бока. Встреча состоялась, только положение не слишком выгодное, а жаль. — Хорошо, что голова чугунная, плюс — пустая, иначе провалялся бы дольше, а тут… — его голос с легкой хрипотцой разбавил стоящий в моих ушах звон. — Я смотрю, ты шибко смелый, — сложив руки на груди и откинувшись на спинку откуда-то взявшегося стула, фыркнул Аккерман. — Что же мне с тобой делать? Воспитательные беседы? О как. Времени у меня более чем в достатке. Вся оставшаяся жизнь, капитан — отчего же не поговорить? — Не знаю, — я пожал плечами в ответ, строя из себя белого и пушистого. Не всё так плохо: мне выпал шанс узнать лично, насколько холоден мужчина внутри, есть ли у него страхи, слабости и другие выражения лица. Но каким боком мне это выйдет, я точно не знал, да и чёрт с ним. Потому захожу встречным вопросом. — А какие у вас мысли, предпочтения на этот счет? Нужно узнать его получше, иначе просто неясно, с чего начинать.