Укрытие

Они слишком легко сошлись, слишком ярко пылали, слишком быстро сгорели. На самом деле «перегорел» лишь Юри, устав от лживой непосредственности Виктора, бесконечных масок и игр на публику. Он устал ещё в первый год их совместной жизни, но слишком любил, чтобы уйти, наивно надеялся, что Никифоров исправится, перестанет показывать его, Юри, как дорогую игрушку, фамильяра, арта*. Виктор имел очень много фетишей, он мог часами красить Юри, пользуясь его андрогинностью и милым личиком, вешать на него целые нитки бус, даже уговорил проколоть уши. Любил оставлять метки на смуглой коже, не важно как и чем, мог красками, а мог и лезвием, Юри молчал, считая, что ничего страшного… Пройдёт… Не прошло. Виктор считал нормальным привести кого-то домой и «отдать» ему Юри в качестве секс-игрушки. Кацуки потом долго сидел в ванной, плакал, оттирая грубой мочалкой чужие прикосновения, до красноты растирая тонкую кожу. Его часто рвало, шла носом кровь, но он был покорен, хотя и страдал. Кацуки ненавидел и любил те дни, когда пресса приходила к ним, для того, чтобы взять интервью у «самой романтичной пары» фигурного катания. Тогда Виктор был нежен, держал его за руку, то и дело целовал в висок. Но это было ложью. Потом он часто почти насиловал Юри, повторяя словно, потеряв рассудок: «Мой, они не смели на тебя смотреть, только мой» С каждым днём становилось все невыносимее терпеть и в один день Юри ушёл. Попросту сбежал. Подальше, на улицу, к Якову, куда угодно, только не домой. Выбор пал на квартиру Юры, Кацуки подумал, что зная о взаимной неприязни, Виктор не станет его там искать. Осталось лишь уговорить Юру. Юри стоял, прижавшись шекой к дерматиновой обивке двери, не смея нажать на звонок, прикрыв глаза. Телефон не прекращая вибрировал в кармане, раздражая и лишь накаляя обстановку. За дверью играла музыка, слышались редкие удары, словно кто-то подпрыгивал, вот сейчас мягко-мягко — беззвучно, а теперь громко, подворачивая ногу. Кацуки не мог выбрать тот момент, когда можно было позвонить — по-человечески боялся. Следы удушения на шее чесались и побаливали, он потер их, чувствуя припухлости в некоторых местах, поправил водолазку, скрывая синяки и, выдохнув, позвонил. Дверь открыли не сразу, пришлось звонить ещё дважды, каждый раз смелее предыдущего. Когда Юри уже развернулся, думая о других возможностях скрыться, музыка прекратилась и послышался топот, словно кто-то бежал, звук чего-то разбившегося и маты, Кацуки зажмурился, повернувшись к отворенной двери. — Эм… Юрий, я… Прости… Я, пожалуй, пойду, — он опустил голову, терзая пальцами проколотую мочку уха. — Чего ты хотел, говори, раз пришёл, — Юра старался отдышаться, посасывал указательный палец, который, видимо, порезал. Волосы прилипли к вспотевшему лбу, несмотря на то, что Плисецкий старался их убрать. — Н-нет… Я правда пойду д-домой, — он собрался уходить, когда Юра рванув к нему, оттянул воротник кофты, оголяя фиолетовую с желтыми и малиновыми пятнами полосу. — Суицидник? Нет… Тогда бы не пришёл… Кто это сделал? — он сжимал ткань в кулаке, тянул, заставляя Юри наклоняться. — Это Виктор? , — он потянул, притягивая к себе, а потом толкнул в квартиру. Вопрос «Можно остаться на некоторое время у тебя» так и остался не заданным. Теплая однокомнатная квартирка, увешенная рисунками, заставленная подарочными коробками с чаем, кофе, пропахшая этими ароматами. Кацуки и не думал, что Плисецкий способен создавать уют. Видимо, почувствовав нового человека, из комнаты вышли четыре кошки и один щенок дворняжки. — Обидишь животных, пойдёшь на улицу, — пристальный взгляд, Юра присел, беря на руки чёрную с рыжеватыми подпалинами на спинке кошечку, ещё совсем котёнка. — Имён у них нет, отзываются на слова «Животные», « Животина», «Кот», « Псинка». Юри стоял на коврике, окруженный животными, не смея сдвинуться, хозяин сказав, чтобы он разделся и «кинул вещи вон туда на полку, потому что в шкафу место кончилось» ушёл на поиски «раскладушки», когда-то купленной для него самого, пока не было мебели. Юри не знал, что это такое, но вопросов решил не задавать. Плисецкий был явно в хорошем настроении. Казалось бы, как можно было потерять что-то довольно больших размеров, пёстрой окраски в однокомнатной квартире, оказывается можно было. — Ну и че ты стоишь? Сказал же, снимай шмотки и вали сюда, или Никифоров тебе все мозги выебал? — казалось, что Юра уже сталкивался с подобным, что-то неуловимо грустное мелькнуло в лиственно-зеленых, по-кошачьему широких глаз. Юри разделся, зашёл в комнату, стараясь не наступить ни на кого, даже подобрав щенка на руки. В комнате, Юра, стоя на пододвинутом столе, пытался стянуть с, наверное, ещё советского шкафа нечто, обернутое в несколько, склеенных между собой пакетов. — Помоги достать, а? — он указал на нечто. — Что это такое? — спросил Кацуки, всё-таки забираясь на стол, приподнимая какие-то коробки мешавшие достать предмет. Юра, выдохнув, стянул его на себя. — Раскладушка, ты что не видел что ли ни разу? — Кацуки мотнул головой, легко, практически бесшумно спрыгивая со стола. Юра педантично развернул пакеты, аккуратно сложил, снова забравшись на стол, положил их на шкаф. Кацуки смотрел на что-то сложенное в несколько раз, с тонким матрасом и сеткой. — Это, короче, типа кровать, которую можно убрать, поставить, передвинуть. На крайний случай, понял? — он поставил её, поправил матрас. — Вот… Вечером дам тебе постель, о! Ты давно ел? Расслабься, с моей еды не наберешь, — он закатил глаза. — Одна трава до белая курица остались, Лилия, — он скривился, - ревизию провела. Такую говядину изъяла… Бека готовил… — Тебе правда нормально? Что я поживу у тебя? Ты ведь… Тут мало места… — Кацуки густо покраснел, ощущая себя нахлебником. — Ой, завались, мы у тебя жили и ничего… — знать, что Юра сталкивался с жестокостью Виктора Юри не стоит. То что Юра не умеет готовить, почему-то удивило Кацуки. На кухне у Плисецкого было все как в рекламе «IКЕА». Слишком правильно, по-домашнему, но не особо-то по-настоящему. Ни посуды около раковины, ни чего-либо на плите. Вся еда в холодильнике — магазинные салаты « я-на-диете-всю-жизнь» примерно недельной давности и отварная курица в контейнере. Юрий немного стушевавшись, спросил, какой из двух салатов будет Юри, тот сказал, что любой, но от курицы отказался. Несмотря на то, что салат был отвратительным, кофе, сваренный Плисецким, заслуживал звание лучшего кофе, который Кацуки когда-либо пил. С корицей и шоколадом, он согревал изнутри и, казалось, что проблемы исчезают, что на телефоне не сотни пропущенных звонком и десятков сообщений. Кацуки даже прикрыл глаза от удовольствия. Юра сидел в кресле с ногами, пытаясь не отвлекаться от уроков, пока Юри ел. Удавалось из ряда вон плохо. Каждую строчку приходилось перечитывать по два-три раза, потому что в голове набатом билась мысль, что Виктор больной ублюдок. Ладно, Никифоров издевался над ним, Юрием, но тот его хотя бы почти ненавидел, сопротивлялся, старался нанести максимум увечий и избежать очередного изнасилования. Одному богу известно, как и почему Плисецкий тогда не сломался, продолжая тренироваться через практически невыносимую боль. Когда Виктор уехал, Юра был действительно счастлив, особо не думая, что теперь страдать будет другой ни в чем не виновный человек. Юрий просто наслаждался спокойствием, не боясь ходить по коридорам и оставаться одному в раздевалке, радуясь тому, что не приходилось, позорно разводя ноги вымывать то кровь, то сперму — Виктор не переживал о венерических, то, если повезёт, смазку. Буквы складывались в слова, слова в предложения, но те не становились связным текстом. Плисецкий резко встал, боковым зрением замечая, как вздрогнул, до этого смотрящий на него, Кацуки. — Что он с тобой делал? — вопрос на прямую, без стеснения и такта. — Что? — Я… Не думаю, что это тебя касается… — Юри опустил голову, сжимая в руках кружку с уже успевшим остыть кофе. Юрий покраснел, понимая, что это действительно не его дело, он ведь сам так и не рассказал никому откуда на его руках, спине, бёдрах и груди россыпь синяков, появляющихся раз в несколько дней. — Да… Я пойду… Мне скоро на тренировку, — неприкрытая ложь. Сегодня воскресенье, Плисецкому лишь нужен был повод сбежать отсюда, проветриться. Может быть, хотя бы в парке получится спокойно сделать уроки. Или хотя бы покормить уток. Юри кивнул, не двигаясь. Гуляя между желтеющими деревьями, сминая грубыми ботинками пожухлую, засыхающую траву, Юрий все равно не мог отделаться от мысли, что должен как-то помочь Кацуки, настолько зашуганному и замученному, что боится сказать лишнее слово, взять трубку. Хотя ему хватило сил сбежать. А это уже хорошо. Он не заметил бежавшую на него девочку, которая не смотря куда несётся врезалась ему головой в живот, но несмотря на весьма неприятные ощущения он молча помог ребёнку подняться и пошёл дальше, терзая в карманах ветровки тонкие, местами прорвавшиеся пакетики с хлебом для уток. Юри сидел на своей раскладушки, уперевшись локтями в колени, закрыв лицо руками, почти разряженный телефон продолжал вибрировать. Почему только Кацуки не хватало смелости его выключить? Приходящие одно за другим сообщения, имели примерно один смысл. Если Юри сейчас же ответит/вернётся домой/позвонит, то Виктор не будет сердиться и не накажет его. Юри было страшно. Безумно страшно от того, что будет, если Никифоров узнаёт о том где он. Вернувшись домой, Юра первым делом кинул Кацуки пакет, в котором были какое-то вещи, зубная щётка, паста и даже бритва и пена для бритья. — Хреновая идея: сваливать куда-то без шмотья… С тебя кацудон, — он ушёл, оставив Юри в размышлениях о том, как за столько времени, сколько они «общаются», он не заметил этой заботливой, рациональной, немного педантичной черты Плисецкого. А ещё он был безумно чистоплотен. Гуляя по квартире, осматриваясь, Кацуки не заметил ни одной пылинки, криво повешенного рисунка, неровно поставленного кубка, коробки или книги на полке. Все идеально, как будто он в музее. Даже в шкафах, куда он, не долго думая, заглянул царил армейский порядок. Это было непривычно после хаоса, творящегося в квартире Виктора. Здесь даже животные вели себя идеально, сколько он не осматривался, они или ходили за ним по пятам, или спали в специально отведённом, видимо, кресле. Потому что в идеальной квартире, только это кресло было подрано и в шерсти. Кацуки почему-то улыбнулся, когда увидел, что все животные спокойно спят вместе, а рыжая, явно старая кошка, просыпаясь, принимается вылизывать щенка.