Укрытие

Им вместе спокойно, уютно и как-то правильно, никто не навязывает своё общество, не настаивает на том, чтобы быть рядом. Даже когда Юри уходит в ванную и оттуда доносятся всхлипы, Плисецкий лишь один раз стучится, чтобы сказать, что все будет хорошо и он сделает все, что в его силах, в случае чего. Кацуки такой расклад после извращённой гиперопеки Виктора невероятно приятен. Ему нравится, что он может, не скрываясь, курить с окна ночью, потому что и Юра тоже стал много дымить. Будучи все время с Никифоровым он думал лишь о том, чем бы заглушить чувство страха и постоянной боли. Сначала были лезвия, которыми он проводил по выступающим ребрам, наблюдая, как капли крови, словно бисер сначала увеличиваются, а потом срываются вниз по гладкому телу. Когда шрамы заметил Виктор и выпорол его ремнем до кровавых следов и содранной нежной кожицы, он попробовал закурить. Сначала было отвратительно и горько, но вместе с тем, дым ударил в голову, тело полностью расслабилась и ему было удивительно хорошо, даже звуки доносились, как через вату. Но, услышав, как ключ поворачивается в замочной скважине, Юри, испугавшись, заперся в ванной, нервно чистя зубы, отмывая пахучим мылом руки. Ему было действительно страшно, но паника быть пойманным была ничем по сравнению с тем, что ему давали крепкие сигареты. — Юр, — Кацуки выдохнул сизый дым в потолок, шире распахивая окно. — Чего? — Плисецкий, жуя ручку, пытался карандашом расчертить на черновике какую-то задачу по геометрии. — Почему ты курить начал? Из-за Виктора, да? — Юри впервые пошатнулся на тонкой ниточке, разделяющей неприкосновенные интересы и допустимые темы. — Не важно, — остро ощутил желание затянуться, так всегда бывает, когда кто-то напоминает про пагубный процесс. Поднявшись, он вытаскивает одну сигарету из общей пачки, взяв спички с газовой плиты, дрожащими руками зажигает, затягивается, выпуская дым через нос. — Значит да… — Кацуки смотрит в стену, думая, что ещё в Японии он видел у Юры на спине длинные, зарубцевавшиеся шрамы, тогда он решил, что должно быть Плисецкий попал в какую-то аварию или у него очень жестокий опекун. В принципе, он был прав. Когда Юрий противился, когда он вырывался из рук Никифорова, тот, поймав, жестоко наказывал и далеко не всегда это было изнасилование в прямом смысле данного слова. В хрупком теле Плисецкого побывало множество чудовищных вещей, совершенно не приспособленных для этого, его пороли плёткой и ремнем, сдавливали горло, оставляя темные полосы, которые он, испуганный, ненавидящий себя мальчишка, прятал, будучи не в силах сказать хоть кому-нибудь. — Ты тоже? — тихо, потому что дым ударил в голову, а Юра сегодня ещё не курил. Он сидел, откинувшись в кресле, прикрыв глаза с бледно-коричневыми, длинными ресницами, которые отбрасывали тени на его вмиг уставшее лицо. — Да… Они молча курят до тех пор, пока Плисецкий не отбирает у Юри четвертую сигарету подряд. — Хватит, сожжешь глотку, больно будет, — подал воду. — Сказал подросток, который смолит по полпачки в день… — пробормотал Кацуки, всё-таки принимая кружку, с отколотой ручкой, но слишком классным изображением гитары, чтобы Юра смог ее выкинуть. Как-то незаметно эта кружка стала принадлежать Кацуки, он всегда пил из нее. — Вторую половину скуриваешь ты… Кажется, до тридцати я не доживу, а ты до сорока, — умело старается перевести тему подальше от личного. — Юра… А шрамы? На спине, я видел, — Плисецкий отвернулся, хмурясь, сжимая зажигалку в кулаке. — Ты хочешь понять почему я ненавижу его и почему принял тебя, прячу тебя или же обойдешься тем, что мы сейчас резко начнем обсуждать фигурное катание? — развернулся, блеснув зеленью наполненных слезами глаз. — Я… Хочу понять насколько я похож на тебя… — робко смотрит, снова зажигая очередную сигарету, держа ее трясущимися руками. Возможно, им не стоило это обсуждать, просто забыть. Чтобы каждый отпустил всё то, что с ним было, все, что им удалось вынести, не сломавшись до конца под гнетом насилия. — Когда-то я был для него кем-то вроде красивой игрушки… — Юра отрицательно качает головой на предложенную сигарету, смотря в коньячные глаза, ища там следы тех же страхов, что так долго несёт сам. — На публике нежен и заботлив, а дома, кажется, стремится разрушить тело и личность… Поработить, — шепчет Кацуки, стискивая зубы, едва не прокусывая плотный фильтр, щёлкая ментоловую кнопку, которые никогда не использовал, но которые так любил Юра. — Да…