Глава 1. Маги и магия
8 октября 2017 г., 16:08
Алистер всегда знал, что он хреновый храмовник.
Во-первых, его вера оставляла желать лучшего. Конечно, он волей-неволей выучил всю Песнь Света — а как еще, если с десяти лет каждую неделю стоять на службе. Конечно, он верил в Создателя и его пророчицу Андрасте. Однако все остальное, чему учила Церковь, вызывало… вопросы. Особенно если каждый день видишь преподобных матерей, сестер, братьев, адептов и прочих приживалок при Церкви. Видишь их пороки и грехи. Кому другому рассказывайте про святость Церкви и мудрость догматов, но не ему.
Во-вторых, само ремесло храмовника было ему противно. Охотиться где-то по лесам и полям за щуплыми дрожащими отступниками? Нести скучные дежурства в деревенских церквях? Охранять преподобных матерей? Перерезать глотки магам, не способным справиться с искушением? Прекрасная, благородная профессия, ничего не скажешь.
Ну и лириум, конечно. Усиливает способности храмовников, как же. Восемь лет до этого, в обучении, лириум не требовался, а теперь вдруг усиливает? Ну что за вранье? Алистер понимал правила игры и был готов в них играть, но лицемерие в его глазах было даже хуже, чем попытка доброй Матери-Церкви привязать ее благородных слуг не слишком благородными методами.
Единственное что ему нравилось в обучении — дисциплина. Он находил удовольствие в том, чтобы тренировать волю, усиливать концентрацию и контроль, сдерживать эмоции, мыслить трезво и ясно. Его «Святая кара» получалась мощной и чистой, лучше, чем у других. За свою дисциплину он всегда получал похвалы, и в конце концов даже немного загордился. Было чем.
Но самое главное — и это делало его очень, очень хреновым храмовником — после того, как он попал в Башню Кинлох, Алистер втайне полюбил магию.
В библиотеке или лаборатории завороженно смотрел, как энергия в ладонях магов преобразовывается в электричество, или в руну, или в огоньки. Втягивал ноздрями запах озона в воздухе. Любил собирать рунические камни, особенно белые и черные, смотреть на их красивую гладкую поверхность, проводить пальцем по золотым рунам, чувствуя легкую вибрацию.
Да и магов он отнюдь не ненавидел. Хотя в Церкви их, конечно, пугали. Говорили про демонов, одержимость, развращенные слабые натуры, злобных малефикаров. Но очень скоро он понял, что в магах нет ничего пугающего. Они были капризны и изнеженны, словно долбаные фиалки в горшке. Некоторые глупы. Некоторые злы. Некоторые демонстративно холодны и отстранены. Кто-то хотел сбежать — этих всегда ловили, но не всегда быстро — а кого-то пугала сама мысль о жизни вне Башни. Словом, обычные люди и эльфы. Да, каждый из них мог стать одержимым… но они были испорчены или развращены уж точно не больше тех, кто родился без связи с Тенью.
Это было первое открытие про жизнь в Круге. Второе — которое сделало его еще более хреновым храмовником — что он бы никогда не смог жить с теми правилами и ограничениями, с которыми маги сталкиваются каждый день. Дни рождения не праздновать, вместо этого праздновать день рождения святой Андрасте. Каждое воскресенье несколько часов проводить в часовне на службе и петь какой-нибудь отрывок из Песни Света. За малую провинность — наказывать бдением в часовне, молитвами Создателю. За большую — камера в подвале или одиночный карцер под самой крышей Башни, холодный, мокрый, доступный всем ветрам. Ученикам — спать с открытыми дверями, за которыми всегда стоит храмовник. Старшим магам разрешалось закрывать двери спальни, но не всем и не всегда. Это еще нужно было заслужить. Как будто обычное право на уединение как-то способствует изучению запретной магии или превращению в одержимого. Мыться и облегчаться тоже под надзором. Учиться, читать, проводить собрания, работать в лаборатории — все под надзором.
Алистер ненавидел церковную жизнь, в ней была куча никому не нужных ограничений, и он уже много лет не принадлежал самому себе… но это было еще хуже. Когда он жил при Церкви, его часто били, как сверстники, так и сестры, он почти ни с кем не общался, был несчастен и одинок. Но, по крайней мере, он знал, что такое дождь, мог смотреть на закат, упражняться на воздухе, чувствовать солнце на лице. Маги были лишены даже этого.
Но и это было не самое худшее.
Ученики, не прошедшие Истязаний, боялись Усмирения. Старшие маги — наказания карцером. И все боялись храмовников. Церковь учила, что даже одно присутствие храмовника заставляет мага чувствовать себя не в своей тарелке. Он тогда думал, что это из-за их умений. Чушь собачья, ничем храмовник от любого другого человека не отличается, пока не применяет умения специально. Но если ты везде и всегда, ежедневно, ежечасно, ежеминутно на протяжении всей жизни видишь людей, каждый из которых в любой момент может тебя лишить силы и перерезать глотку… Алистер удивлялся, как маги смогли привыкнуть к такому. Он бы не смог.
Своими мыслями он ни с кем не делился, по опыту зная, что, скорее всего, его не поймут. Однако догадывался, что его отношение как-то считывалось. Он вздохнул с облегчением, когда Рыцарь-Командор Грегор сказал, что пока не собирается давать ему мага в подопечные, и в его обязанности будет входить только охрана, как внутри Башни, так и вне ее, в редких экспедициях.
Такое положение дел Алистера устраивало. Работа была скучная, но простая, кормили хорошо, раз в неделю давали отдых, который можно было проводить снаружи, лириум давали регулярно и особо в душу не лезли. Собратья по Ордену относились сносно, он даже завел несколько приятелей, один из которых — Кэррол — познакомил его со сговорчивыми любопытными девками в ближайшей деревне, а потом и вовсе отвел в бордель. Близких друзей, правда, не было. То ли от того, что привык никому не доверять. То ли от того, что и вправду доверять было некому.
Единственный храмовник, к которому он чувствовал что-то похожее на близость, был Каллен Резерфорд. Но тот держался отстраненно и часто был погружен в свои мысли. Ходили слухи, что он был влюблен в свою подопечную.
Что ж, дружище Алистер, могло быть и хуже. Да, это не свобода, а твоя жизнь, скорее всего, определена до самого конца. Но так было с детства, с того самого дня, когда тебе объяснили, кто ты и где твое место. Да и кто свободен, если вдуматься? Он был благодарен судьбе уже за то, что быть храмовником в Круге оказалось во многих отношениях лучше, чем воспитанником при Церкви. На большее надеяться было бы глупо.
Так прошел его первый год службы. Затем внезапно посреди ночи его растолкали, велели облачаться в доспех и потащили наверх, толком ничего не объясняя. Он быстро понял, куда они идут, и у него похолодело внутри. Он впервые будет присутствовать на Истязании. А значит — не за горами тот день, когда и ему назначат подопечную.
Ее звали Эрвиль. Это имя он запомнит до конца жизни. Маленькая, даже для эльфийки, тонкая, с прозрачными глазами. Про нее он знал немного. Ей то ли восемнадцать, то ли девятнадцать. Боязливая — вздрагивает на каждый звук. Хорошо получаются заклинания электричества и защитные руны, а вот огонь не получался долго. Кажется, ее кровать стояла в третьей спальне от входа.
Она подошла, бледнее бледного, к чаше с лириумом. Он почувствовал мощную волну магии, срикошетившую в грудь, затем магессу окружило прозрачно-голубое сияние и сильно запахло озоном. Это было… почти красиво.
А потом… потом… она не смогла.
Уже позже, глядя на изуродованное тело, которое ничем не напоминало маленькое девичье тельце, он боролся с тошнотой, подошедшей к горлу, и не знал, что сейчас в нем сильнее: гнев, жалость, боль или бессилие. Преподобная мать часто напоминала, что любой маг может призвать демона и стать одержимым. Но впервые он задумался о том, почему они так поступают. Эрвиль — формально — сама согласилась на демона. Но почему? Что за этим стояло? Какая битва, какое противостояние ей выпало? Было ли у нее достаточно сил для борьбы? Можно было только догадываться, что происходит в Тени, но само название ритуала — Истязание — намекало на нечто очень паскудное.
Он ходил сам не свой с этими мыслями несколько дней. Даже заглянул в часовню, помолился — то ли о себе, то ли о ней, то ли о них всех, запертых в этом Круге, обреченных на трижды проклятые, несправедливые правила игры. Поганее всего было осознавать, что хорошие храмовники такими вопросами не задаются. Резерфорд вон наверняка думает иначе.
Молитва, конечно, не помогла.
И тогда Алистер пришел к Грегору и заявил, что не хочет брать подопечных. Делайте со мной что хотите. Грегор сузил глаза, внимательно посмотрел на него, и сказал, что Алистер, очевидно, забыл свое место. Пригрозил на месяц лишить лириума. И что-то еще бормотал, про объективность, непредвзятость, про магию, которая должна служить людям. Алистер толком не слушал, и так знал все наизусть.
Лириума его, конечно же, лишили. Даже не столько в наказание за нарушение субординации, сколько напомнить, кто он и где его место. Это было хреновое время, с кошмарами и дрожью в руках, но ощущение собственной правоты придавало сил. Кроме того, Рыцарь-Командор с преподобной матерью старались вернуть его на путь истины и долго и нудно рассказывали про магию, Черный город, тевинтерских магистров, возникновение порока, демонов. Это сильно раздражало: слова он пропускал мимо ушей, но натиск был так силен, что в какие-то моменты он думал, что проще согласиться, чем и дальше все это выслушивать. Но потом перед глазами возникало лицо Эрвиль, и это укрепляло решимость.
Со временем от него отстали, махнули рукой. Он по-прежнему любил наблюдать за заклинаниями, но теперь старался с магами общаться как можно реже. Боялся привязаться, быть может. Или просто не хотел быть тем, кто перережет глотку очередной напуганной глазастой девочке.
Руны и амулеты, впрочем, продолжал собирать. Если в увольнении не был в борделе, то навещал рынок. Этой весной в деревню пришел очередной бродячий торговец, и Алистер купил у него красивый амулет. Белая лакированная кость в форме древесного листа, на ней выжжены буквы неизвестного ему языка, и такие же буквы выведены по кромке. Он лежал среди других амулетов и дешевых зачарованных колец — торговец явно не думал, что он представляет хоть какую-нибудь ценность — и будто запел, когда храмовник поднес к нему руку. Алистер нарочито небрежно взял его и еще пару колец, заплатил какую-то незначительную сумму и быстро сунул в карман.
Когда рассмотрел амулет поближе, он ему понравился еще сильнее, и Алистер решил — тайком, конечно — носить его.
Как он потом узнал, это спасло ему жизнь.
Потому что, когда в тот откровенно паршивый день маг в странном черном одеянии повернулся к ним, и страшная волна чего-то совершенно омерзительного повалила всех на землю, он единственный остался на ногах.
