Возвращение Древних: Империя Солнца.

Прошел еще почти месяц — незаметный, легкий, словно слетающий с дерева рыжий осенний лист, — прежде чем Флэйми с гонцом Тайной Стражи доставили письмо от отца. Принцу пришло время завершать все дела и возвращаться в Сан-Солай. Отец — вернее, кто-то из управленцев от его лица, конечно, после того рокового указа Раддон не видел его подписи ни на одном письме, — предлагал послать за Флэем сопровождение, но юноша вновь отказался, как и при отъезде. Прикрылся, конечно, тем, что слишком богатое сопровождение выдаст его истинное лицо, и последние дни, как и дни пути, могут стать опасными не только для него, сколько для сопровождающих и семейного имущества, а слишком малое не достойно сопровождать наследника. На самом деле, он и сам уже чувствовал себя как-то неправильно. Пусть и воспитанный в строгости, без излишеств — ими наслаждался отец и его придворные, — но оставаться совсем без слуг, да еще и на столь продолжительное время… Это в какой-то степени даже унижало его. Однако на кону стояла его собственная безопасность, а еще — безопасность тех, кто, согласно плану Общества Перемен, должен был отправиться в столицу Империи Солнца вместе с ним и следом. После письма был собран Малый Круг, в чертах которого было решено — на чьи плечи ляжет тяжелый и опасный груз обязанностей зачинщиков переворота, а кто останется на границе и в Щитомире, чтобы обеспечить и убежище, и путь отхода, на случай, если план провалится. В один из дней сборов в Сан-Солайский Солнечный Совет от церкви Солнца и Лун было направлено прошение о возведении нового храма близ столицы. Ответ пришел на удивление быстро — пропитанное ядовитой язвительностью и неприязнью разрешение на временное размещение, которое могло бы стать постоянным… при выполнении кучи условий, в числе которых было и определенное количество верующих, и внушительная доля от пожертвований, и поручительство нескольких городских священников… Впрочем, мать Амади, читая на последнем сборе Малого круга, только едва слышно усмехнулась. — Наши последователи умеют скрываться. Кроме того, часть их просто пойдет за нами. — Вы решили ехать сами? — нервно рассмеялся Фарфоровый и резко замолк, когда Амадэй коротко кивнул. — Мы — последние Епископы. Последние отмеченные Святыми. Если мы не пойдем впереди, послав вместо себя других, как делает Солнце — чем мы будем лучше них? — пояснила, складывая письмо, Стальная. — Это наш долг, долг спутников и провожатых для верящих. Если об этом забыли Епископы Солнца — мы будем помнить и за них. На том же собрании белая маска Лебедя — тонкая, хрупкая, — была передана самому Флэйми. Железный, складывая его ладони на свертке ткани, осторожно сжал их и тихо, едва слышно обронил: — Передай ее достойному или достойной из тех, кого вы обретете там. Его дело продолжит жить. Он пройдет этот путь до конца. Пальцы Раддона вздрогнули, силясь стиснуть ткань, и он выдохнул сквозь до скрипа сжатые зубы: — Обещаю, ее получит лучший. В темных глазах его горел уносящий к лунному свету, туда, куда указывали отмеченные полумесяцами ладони, пепел и душу огонь. И маска упокоилась в глубине набитых седельных сумок. На следующее утро из Северных врат Щитомира выехали три всадника на двух лошадях. Третья, простенькая серая грузовая лошадка, резво шагала возле хвоста белой. Флэйми и близнецы Вулфусы направлялись к столице. Добравшись до нее, они должны были подготовить место и безопасное прикрытие для остальных и ознакомиться с городом. Спустя несколько месяцев к ним должен был присоединиться Май Вагнер — чтобы выехать сразу, ему пришлось бы либо оставить свой пост, либо позорно бесследно сбежать, оставив город без надежного руководителя. Поступить так он не мог. Несколько месяцев отсрочки должны были дать ему время подготовить преемника и обеспечить того поддержкой горожан и младшей аристократии, достаточной для победы на повторных выборах после отречения мэра. Деревянный и Фарфоровый оставались обеспечивать убежище и информировать участников Общества о начале действий и необходимых аспектах плана. Медленный, постепенный приток приезжих горожан среднего достатка, перебирающихся из окраин в столицу, не должен был сильно встревожить Тайную Стражу. Медленно, но верно должна была начать свою работу сложная машина слухов и пропаганды… Если бы, конечно, все пошло по плану. — Это звучит не совсем… надежно, — пробормотал, зевая, Флэйми, когда в неторопливом утреннем рассуждении он и его спутники подняли эту тему. — Пропаганда — только слова. Слова не выведут людей на улицы, не поставят против вооруженной стражи, когда это понадобится. Слова не защитят их от арбалетных болтов и анафемы. Слова не смогут сделать труса храбрецом, а люди, особенно люди Сан-Солая, веками существовавшие под тиранией моих предков, по природе своей трусливы. Из крестьянина героя может сделать только горящий дом, и то не факт. Сестра Амади выразительно хмыкнула. Амадэй легонько щелкнул сестру по плечу, ненадолго отпустив поводья, и возразил: — Словом можно и убить, и спасти. Главное — уметь говорить. Оно порой дает людям такие силы, что вооруженная стража отступает, видя решимость безоружных. И в каждом трусе найдется герой — если правильно напомнить ему о том, кем он был рожден. А каждый из нас рожден свободным и достойным человеком. Конечно, кто-то останется глух или скептичен… однако зерно сомнений рано или поздно прорастет и расколет камень, закрывающий свет в душе такого человека. — Однако может быть уже слишком поздно, — печально ухмыльнулся Флэйми, поднимая голову и щурясь на небо. — Лучше поздно, чем никогда, — рассмеялся Амадэй. — Расскажи лучше что-нибудь о Святосолнце. У нас не было ни одной возможности побывать там, но хотелось бы быть хоть немного более готовыми к тому, что мы увидим! Да и было бы неплохо знать, где можно остановиться, пока мы ищем подходящее здание. Сестра Амади согласно хмыкнула, нервно цепляясь за плечо брата. Даже в уверенно держащих и ее, и поводья руках она чувствовала себя не совсем уютно. Раддон улыбнулся краем губ. — Ну, времени у нас полно. До ближайшей приличной таверны пара часов пути, там передохнем, а пока… Я знаю город не так хорошо, как хотел бы — в детстве, конечно, я пару раз сбегал, но после меня всегда сопровождали слуги, которых лучше считать надзирателями. Впрочем, кое-что я рассказать могу… И он начал рассказ, глядя на дорогу и вспоминая город, так и не ставший ему родным за всю жизнь, проведенную там. На какое-то время они прервались, переправляясь через реку и проходя проверку на границе между Вольными Городами и Империей Солнца — говорить при стражах Флэй совершенно не хотел. Впрочем, отъехав на приличное расстояние, он возобновил свою речь. Он рассказывал о порядках, царящих в Сан-Солае, о том, насколько прогнило аристократическое общество, о том, что за внешним блеском богатых районов скрывалась труха бедняцких лачуг, разоренных пирующей на костях аристократией, об убийцах и ворах, которых боялись даже стражи порой и которых от суда и следствия спасали деньги. Он говорил холодно и отстраненно, поражаясь, как раньше мог не видеть этого. Как раньше считал Сан-Солай идеальным, не видя, не зная иного. Как считал само собой разумеющимся разнообразный пиршественный стол, не позволяя себе думать о происхождении каждого блюда. Как любовался стремящимися к небесам, царапающими облака шпилями многочисленных церквей и соборов Солнца, золоченых и выложенными дорогим мрамором, не видя разрухи и грязи вокруг. Как мог ехать по улице и, увидев вора, срезающего кошель у скромно одетой торговки, или драку в грязи темного проулка, или кровь на чьей-то одежде… просто отвернуться. К таверне после полудня они подъехали в тяжелом, гнетущем молчании. — Мы изменим это, Золотой, — тихо проговорила мать Амади, когда они спешились, и положила мягкую отмеченную родимым пятном ладошку на плечо, заглядывая в глаза спутнику. — Я обещаю, мы исправим. Ты исправишь. В ее бледных ледяных глазах, отражающих синеву осеннего чистого неба, Раддон увидел отблески грозовых молний. — Будет буря? — усмехнулся он, почему-то не то что не чувствуя бывшего ранее привычным презрения к этой маленькой, волевой, но все же женщине, но даже наоборот — впервые осознавая, что она, священница Лун, наверное, ничуть не слабее брата, а сила ее разума, пожалуй, даже куда сильнее. Амади прищурилась и коротко ухмыльнулась. — Будет ураган. Слово Прямой Луны. В тишине мира, на несколько мгновений потерявшего все звуки, что-то громыхнуло — словно колокольный тревожный набат, — и Раддон понял, что небо услышало и приняло данное ему слово. После обеда, пересчитав, что, тронувшись сразу, к следующей таверне они доехали бы только к утру, проведя, к тому же, почти целую ночь в негостеприимном, хоть и негустом лесу, все трое решили остаться ночевать. Время вполне позволяло им это сделать, да и лошадям перед долгим дневным переходом стоило хорошо отдохнуть, Весь вечер Флэйми просидел наверху, в гостевых комнатах, постепенно привыкая обратно к тому, что не все дома таковы, как в Щитомире, медленно, но верно возвращаясь в тот мир, где он жил с рождения. Мать Амади вскоре поднялась тоже, зажгла свечу и устроилась у стола с вязанием. Мягкие пальцы, держащие в руках длинные спицы, мелькали, пересчитывая петли, поправляя полотно и подцепляя ускользающую нитку… Украдкой наблюдая за непривычным, и оттого весьма любопытным зрелищем, он даже не заметил, как поднялся из зала, зевая, и отец Амадэй, и понял это только когда тонкие теплые руки обвили его плечи со спины, а на плечо легла тяжелая и лохматая голова. — А там менестрель поет. Красиво так… Голос у священника был сонным и уставшим, словно тот не полдня проехал, а все сутки. Сестра смерила обоих внимательным взглядом, воткнула спицы в клубок и поднялась, оправляя сутану и накидывая поверх плащ. — Он еще не уходит? — спросила она, прислушиваясь. Амадэй качнул головой, не поднимая ее с плеча Флэйми, священница кивнула сама себе, накинула капюшон и вышла. Раддон полуобернулся к парню. — Да, она поняла, что нам надо остаться вдвоем, — проворчал тот. — Есть… кое-что, что мы должны обсудить, прежде чем доедем до Святосолнца. Брюнет вздохнул, поглаживая любовника по светлым пушистым волосам. — Есть. Ты ведь хотел спросить о наших отношениях?.. — Ты прав. — Священник ткнулся лицом в его шею, тяжело дыша, и поймал ладонь, сжав в пальцах. — Ты говорил, что я буду с тобой, пока ты будешь в Щитомире. К тому же, я знаю, в столице скрывать их придется гораздо тщательнее, и делать это будет куда сложнее. — Наши встречи станут реже, это верно, — медленно кивнул Флэйми, коротко ткнувшись сухими губами в волосы над виском Вулфуса, и продолжил. — Но я не хочу отказываться от тебя. Поэтому — если ты не боишься опасности… — Я боюсь только того, что это может подвести весь наш план, — серьезно выдохнул Амадэй и поднял голову, глядя из-под полуопущенных ресниц на брюнета. — Я боюсь подставить под опасность всех остальных, включая тебя. Но если все тщательно продумать, этого же не случится?.. В голосе его звучала такая отчаянная, тоскливая надежда, а ладони так выразительно мелко вздрагивали, что Флэй понял — чтобы верить и дальше в их сумасшедшее предприятие, священнику нужна хотя бы такая поддержка. Может быть, он солгал. Может быть, это было нечестно, неправильно, некрасиво. Но он тихо пообещал, коснувшись рукой скулы и щеки любовника: — Не случится. Я придумаю, как нам продолжать встречаться и при этом оставаться в безопасности. В столице есть места, куда до сих пор не проникли глаза и уши Тайной стражи. Я найду их и покажу тебе. Ты будешь со мной, пока кто-то из нас не решит иначе. И в прозрачных, глубоких глазах Амадэя, словно лунные блики на спокойной глади осеннего мокрого листа, мелькнули снова теплые искры веры. Они уснули быстро, на одной постели, под звон струн и дребезжание деревянных кружек и мисок в общем зале. Амади, вернувшаяся ближе к половине ночи, укрыла их вторым одеялом и устроилась бесшумно, не раздевшись, на другой кровати. День встретил их душным холодом и сумраком тяжелого дождливого неба. Вставали рано, собирались быстро — путь предстоял долгий. Взяли с собой немного воды, хлеба, сыра и копченого мяса у сонного трактирщика. К обеду лошади въехали под сень полуобнаженных ветвей. После ночного разговора Флэйми почему-то неожиданно чувствовал себя смутно и тоскливо. Он прекрасно понимал, каких трудов будут стоить встречи с Вулфусом, насколько рискованными для всех них они будут. И в голове его то и дело мелькала тяжелая, ядовитая мысль. Стоит ли они того — эти отношения, которые и отношениями-то в полной мере назвать нельзя было? Они тянулись друг к другу, но не любили и не испытывали страсти. Основой были общие… предпочтения, одиночество и необходимость Флэя в сублимации ярости и почти токсичной властности. Симпатия, конечно, тоже, иначе бы Раддон просто стал искать и заплатил бы какой-нибудь проститутке. В Сан-Солэе к императорской семье был приближен особый род, воспитывавший своих детей как покорных игрушек для проклятых Раддонов. Отец, дед, прадед… У всех, вплоть до Второго Императора, были фаворитки из этого рода. Одна из дочерей служила и Флэю до его отъезда в Щитомир. Он сам выбрал ее. В Амадэе больше не могло быть острой необходимости, как в любовнике, когда рядом была бы куда более опытная подчиняющаяся. Но… Каждый раз, когда расчетливый разум напоминал об этом, Флэйми лишь яростно встряхивал головой, отгоняя эту мысль. Ему нужен был Амадэй. Ему нужны были их ночи. Пусть он не был таким умелым и покорным, как Лив — но он был до боли, до слез искренним. Без этой искренности больше ничего не было нужно. Узнав ее, Флэйми больше, наверное, не смог бы удовлетвориться безразличной покорностью Лив, а значит, все было бы зря… Тяжелые мысли его прервал шорох в кустах. Обе лошади под всадниками замерли, фырча, серая недоуменно притормозила, только когда едва не уткнулась в круп черного коня принца. Из кустов практически выпал крепкий, но изрядно исхудавший мужик с тяжелым арбалетом в руке — заряженным! Флэйми, прицельным взглядом окинув лесную тропу, заранее оценил возможное количество бойцов (этому его научил глава дворцовой стражи, бывший когда-то телохранителем юного Императора), их расположение, раздраженно зашипел и потянул было их кольца на поясе клинок — на этот раз боевой и не связанный печатью, но… Прежде чем разбойник успел поднять арбалет, на руку Раддона легли пальцы Амади, твердо и уверенно заставляя его повременить с расправой. — Вы, вероятно, заблудились? Голос Амадэя звучал тепло и внимательно. — Вы кажетесь таким потрепанным и голодным. Ваш арбалет похож на охотничий, у нашего отца-настоятеля когда-то был такой же! Может, двое странствующих священников и наш друг, провожающий нас до города, как-то смогут помочь заплутавшему охотнику? У нас есть немного хлеба и сыра, хотите, я угощу вас? Над тропой повисла тяжелая нервная тишина. Растерялись все — кроме, кажется, невозмутимого отца Амадэя, медленно соскользнувшего с лошади и скинувшего с плеча небольшой мешок — там были провизия и лекарства, это Флэйми знал. Мужчина потерянно заозирался, кашлянул и только потянул вверх арбалет… — Ох, вы весь исцарапались! И ваш шрам на руке… Он ведь совсем свежий!.. — отец Амадэй выглядел взволнованным, протягивая разбойнику половину хлебного круга. — У нас с собой есть немного лекарств, может, вы позволите мне обработать его? Без должного ухода рана может загнить, и руку вы потеряете, а то и жизнь. Всемилостивое Солнце, где же вы так?.. Тонкие пальцы коснулись глубокой резаной раны на безвольно повисшей руке истощавшего мужчины, и тот, случайно взглянув в — Раддон не сомневался, какие те сейчас, — участливые и искренние теплые глаза священника, вдруг, прикусив губу, шмыгнул носом. — Ваша св-ветлость… — Ну, не надо плакать, все будет хорошо, давайте вот присядем на бревнышко, ой, да поставьте вы уже арбалет… И все-таки, кто ж вас так, неужели волки водятся?.. На лице разбойника на мгновение появилась горькая усмешка. — Да если бы, ваша светлость… Люди злее волков. Флэйми смотрел на то, как безоружный и беззащитный юный священник, такой маленький и хрупкий рядом с деревенским, хоть и отощавшим, мужиком, бесстрашно сел возле того, словно не замечая мелькающих в просветах полуголых кустов обрывков чужих бедных одежд и нацеленного из-за толстого дерева плохонького лука, словно ничего не понимая. — Вот, сейчас будет немного больно и проти-ивно, но не надо бояться, это просто немного гноя, рана почти чистая, удивительно. А сейчас мы сотрем, промоем… Сожми мою руку, будет жечься… И громила сжал, не столько руку священника, сколько зубы, но стерпел — а тот ведь, судя по резкому запаху, на рану не просто травяной отвар плеснул. Амади отпустила руку Флэйми и тоже соскользнула с лошади. — Брат мой. Если эти раны оставил человек, мы должны найти его и привести к ответу. За содеянное нужно платить. Мужчина печально рассмеялся. — Такого не заставишь не то что заплатить — вернуть отнятое… — Что он отнял у Вас, сын мой? — строго, но внимательно, как уставшая от распрей сыновей мать, спросила девушка — и мужчина, недоверчиво смотревший на нее, вдруг ответил: — Дом. Нашу деревню сожгли за неуплату сбора. Почти всю, некоторые уцелели, но у тех… почти ничего не осталось. Ни запасов на зиму, ни денег. В этом году земля не родила… Амади покачала головой, отошла к серой лошади, порылась в одном мешке… И, прижав к полной груди три небольших, но красивых серебряных подсвечника со знаками Лун — двумя серпами, — вернулась к разбойнику. — Возьмите. Это часть того малого, что сохранилось от нашего монастыря, и мы везли их для нашей новой церкви, но… вам и вашим друзьям они будут куда нужнее, чем нам и нашим прихожанам. Свечи постоят и в глине, Луны не делают разницы. Флэйми замер — сейчас, ну же, сейчас, увидев серебро, эти люди, озверевшие, обозленные, оголодавшие, должны были броситься… За кустами лишь кто-то всхлипнул — сдавленно, словно пытаясь не выдать себя. — И вот, возьмите еще бальзам. Обрабатывайте им края раны, не изнутри, утром и вечером, — быстро, ласково проговорил Амадэй, вкладывая в дрожащие широкие ладони разбойника флакон с бальзамом. — И меняйте повязки, вот… про запас. — В те же руки лег небольшой рулон плотного узкого полотна. — Ч… что я… что мы… — Мужчина всхлипнул, шмыгнул носом, поднимая взгляд на священников, и кое-как выговорил: — Что мы м-можем сделать, чтобы отб-благодарить вас?.. Амадэй поднялся, оправляя сутану, закинул мешок за плечо и улыбнулся — это отчетливо слышалось в его голосе: — Живите достойно и не забывайте о свете в своем сердце. — Каждый из нас сам выбирает свой путь. Идите по тому, который не сделает из вас бесчеловечное чудовище, — добавила, легко коснувшись волос крестьянина, Амади, и направилась к лошади. Взобралась в седло, помогла сесть брату. Флэй не верил своим ушам и глазам. «Это невозможно. Здесь замешана магия, иначе никак нельзя это объяснить». Он не сразу тронулся с места, ошарашенный, но быстро догнал спутников, обернулся… На дороге стояли десять крупных мужиков и пара мелких, тощих и ободранных подростков, и каждый смотрел вслед белой лошади и черному коню. Тринадцать человек было в засаде — со столькими втроем справиться было бы просто невозможно. А ведь если бы мать Амади не удержала руку принца, позволила тому достать оружие, вряд ли они смогли бы уехать живыми и целыми… Когда оставшиеся на лесной тропе люди остались за поворотом, Амади вдруг покачнулась — и руки ее безвольно сползли с луки седла, разжавшись, а сама она откинулась назад, опуская голову на плечо брата. Тот, устроив ее голову поудобнее и крепче сжав пояс локтями, даже не замедлился — то ли не понял, что та потеряла сознание, то ли уже привык. — Вы… — Флэй прокашлялся — голос его был хриплым, а в горле пересохло. — Как вы это сделали?.. Амадэй усмехнулся с долей грусти и облегчения. — Мы едем немногим позже сборщиков. Разбойники, которые уже долго на дорогах, выглядели бы гораздо лучше… и не шумели бы в кустах полдороги до засады, собираясь. Эти, однако — такие же жертвы грабежа и произвола, голодные, но честные простые люди. Отнестись к ним с добром, сказав несколько слов, как равным, дать им то, в чем они нуждались, и, заставив почувствовать себя обязанными, взять обещание не возвращаться к тому, что им и без того неприятно — не сложно. — Но… разве вы не боялись?.. Они же просто были ошарашены… — с сомнением покачал головой принц. — Да и не верю я, что они так просто уйдут с дороги. Легкие деньги всегда куда соблазнительнее тяжелого труда. — Может быть. Священник обернулся и улыбнулся. Серая лошадка, нагруженная бесценными реликвиями, спокойно и бодро ехала за ними. — Но мы живы, здоровы, целы — и, не забрав ни одной жизни, потеряли всего лишь три серебряных подсвечника и флакон обеззараживающего. К тому же, решение за ними — но мы дали им шанс отстроить деревню, закупиться запасами на зиму и одеждой, жить дальше привычной им честной жизнью. Флэйми только качнул головой. Его удивляло, как странно переплелись в словах Амадэя сугубая практичность и искренняя, наивная вера в людей. До вечера они ехали молча. Амади довольно быстро пришла в себя и снова принялась за вязание, закинув клубок себе в капюшон, Амадэй следил за дорогой, а Раддон то ли думал о чем-то, ускользнувшим бесследно из памяти, то ли просто бездумно смотрел в ставшее после выезда из полулеска совершенно однообразным окружающее пространство сухой пожухлой степи, чернеющей сквозь безжизненные остатки травы. Ни на следующий день, ни на последующий в пути больше не случалось ничего особенного. А вечером пятого на горизонте показались высокие стены и шпили Сан-Солая. Один путь заканчивался, и начинался другой — куда более тяжелый и сложный, для каждого из них.