Возвращение Древних: Империя Солнца.

Весь остаток ночи и утро прошли словно в тумане. Флэй смутно помнил, что вернулся в сад, по итогам оказавшийся садом дома Мая Вагнера, открытым для посещений и ставшим практически городским парком. Помнил, что Ди отправила его спать, не задавая вопросов. Помнил еще то, что ближе к утру под руку пробрался Дэй, беззвучно всхлипывающий, прижался — не подразумевая и не прося ничего, но Флэй все равно инстинктивно прижал плачущего священника к себе, сквозь сон пытаясь как-то утешить, сказать что-то, что помогло бы тому успокоиться и заснуть. В себя Ривер пришел только ближе к полудню. Болела, как после памятного Осеннего Бала, голова, а сердце было пустым, билось ровно, но эта пустота была хуже давешней вспышки гнева — не равнодушие, а исчерпанность. Он не сразу понял даже, что его разбудило — так тихо стояла возле кровати мать Амади, терпеливо перебирая браслет из деревянных бусин и немного неуютно пристально глядя на спящего. Дэй, кажется, проснулся раньше, но так и лежал под боком у имперца, упорно делая вид, что спит. Флэй хотел было последовать его примеру — или вскочить и напомнить этой беспардонной женщине, что врываться в чужие спальни, даже если гостевые, неприлично… но практически мгновенно был остановлен взметнувшейся ладонью и спокойным голосом святой сестры:  — Пора ехать, Черный. Вставай, Серебряный, нас ждет дорога. Ривер тут же вспомнил слова Железной Маски о том, что после полуденной службы Серебряный и Стальная должны отвести его к месту встречи, и успокоился, поняв, что зря злился на девушку — та только исполняла свою часть обязанности. Амадэй поднялся с заметным трудом, покачиваясь и остекленевшим взглядом обводя комнату — и начал собираться. У него это не должно было занять много времени, поэтому поспешил и имперец — не желая заставлять ждать обоих епископов Лун. Впрочем, все равно пришлось — прятать под перекосившееся котарди тонкую прочную кольчугу было долго и сложно, в одни руки, но тут выручила вновь сестра Амади — «Стальная», поправил себя мысленно Ривер, пока та методично сметывала ткань прямо на нем, ушивая одеяние. С первым ударом гонга и колокола на башне Солнечного Собора все трое, стараясь не разбудить хозяина дома, видимо, проведшего всю ночь в печальных хлопотах о теле погибшего секретаря и оттого еще не вставшего, вышли из небольшого дома и направились в сторону Западной части города. Флэй не хотел нарушать молчание. Весь шум послепраздничного утра отступал, приглушался, словно вокруг лунников и имперца, заставших ночью чужую смерть, образовался купол светлой скорбной тишины. Только почти беззвучное постукивание двух пар каблуков да беззвучный шорох босых ног по брусчатке нарушали ее. Брат Амадэй шел, запинаясь, словно не видел ничего перед собой, хотя глаза его были раскрыты — и сестре Амади приходилось придерживать его под локоть, словно слепца. «Вот оно, живое воплощение слепого горя» — несколько отстраненно подумал Флэй, чувствуя, как его почти неживое, онемевшее, пустое сердце вновь начинает болеть, возвращая первые эмоции. До Западных ворот Внутреннего города они добрались за полчаса, и там Ривер забрал своего коня, забравшись на него верхом и втянув рядом с собой тут же слабо прильнувшего к нему отца Амадэя.  — Жди меня возле Западных Ворот, Черный, — тихо и жестко сказала сама сестра Амади, разворачиваясь куда-то в сторону северных районов города. — И позаботься о Серебряном. Сейчас ты нужен ему больше, чем кому-либо. Флэй не нашел, что возразить, и медленно пустил коня на запад, к воротам. Проезжая мимо площади со статуей, он на мгновение потянул за поводья, почуяв вдруг почти невыносимое желание вновь прикоснуться к статуе и услышать странные голоса двух запертых древних душ, определенно связанных с ним и тем, о чем пели четверо заговорщиков, но вздрогнувший от неожиданной остановки Серебряный быстро заставил его отказаться от этой идеи. Купив за пару медных монет у сонной разносчицы еще обжигающе-горячий пирожок с яйцом и луком, Ривер вложил его в ладони священника, с трудом осознающего происходящее, и заставил тонкие слабые пальцы сжаться немного сильнее. Священник на автомате откусил один кусочек, медленно моргнул, посмотрев на руки, и уже чуть более осознанно вцепился в пирожок зубами. Все же, за ночь и утро он проголодался и теперь, понемногу приходя в себя, начал это понимать. Когда черный конь доплелся до ворот через начавшие заполняться людьми улицы, Серебряная Маска уже почти пришел в себя. Глаза его перестали быть стеклянно-пустыми и неживыми, теперь в них плескалось светлое горе, но Амадэй держался, лишь изредка смахивал с ресниц мелкие капли слез. Амади уже ждала их, боком сидя на белоснежно-серебристой кобыле.  — Ты уже был там, куда мы отправимся, Черный. Поэтому, если потеряешься — должен найти дорогу, — холодно обронила женщина, когда они отъехали от ворот подальше. — Помоги моему брату пересесть, прошу. В ее голосе совсем не звучало просьбы, но каким-то образом Ривер понял, что она почти умоляет его. Словно… боясь, что он не дал бы Амадэю вернуться на свою лошадь. Священник, впрочем, сам соскользнул с черного коня, чуть еще покачиваясь, и сам же сумел оседлать белую кобылицу, забирая поводья из рук сестры. Та аккуратно набросила плащ, закрывая лицо маской и застегивая ремни поверх капюшона, и надела такой же на плечи брата, помогая ему и с Серебряной маской, похожей до отчаяния на женское лицо с обрисованным поверх полумесяцем — в отличие от Стальной, напомнившей чем-то Флэю старого советника Сиятельного Императора. Возможно, застывшим в металле выражением?..  — Нам сказано проводить тебя до места, но наша девочка даже с двойным грузом скачет гораздо быстрее обычных коней. Если не успеешь за нами… Ривер фыркнул, усмехнувшись почти зло, и толкнул коня каблуками. Ветер засвистел в ушах, отбрасывая назад спутанные черные волосы имперца. «Мой конь ничем не уступит даже коням Солнечного Престола, что против него обычная, пусть даже самая быстрая, кобыла?» — то ли азартно, то ли раздраженно подумал он, даже не оборачиваясь. — «Это вы не успеете за мной!» Каково было его удивление, когда цокот подкованных копыт стал приближаться, и белая кобыла почти поравнялась с ним, отставая лишь на голову.  — Неплохо, Черный! — неожиданно вновь живой голос брата Амадэя, немного приглушенный серебряной маской, почти смеялся. — Только Полночь ведет свой род от Лунных Коней с Севера, и она не уступает в скорости даже ветрам!..  — Неплохо, Серебряный! — уже действительно с азартом крикнул, перебивая шум ветра, брюнет, сильнее сжав поводья. — Проверим, насколько она хороша? Наперегонки до места?  — А почему нет? — и впрямь рассмеялся священник, словно забывший ненадолго о смерти друга, и ударил пятками в крутые бока белоснежной кобылы, уносясь вперед. Впрочем, и имперец не отстал, практически мгновенно нагнав и идя вровень с чужой лошадью. Он видел, как вцепилась в рясу брата сестра Амади, видимо, хоть чего-то в этой жизни опасающаяся, и усмехался, не опережая пока соперников по этой дружеской гонке — вырваться вперед он мог и в конце пути, а пока стоило приберегать силы коня для этого рывка. Мчаться по пыльной дороге, под низким и тяжелым пасмурным небом, похожим на серое полотно, в тишине, нарушаемой лишь завываниями встречного ветра в ушах и глухим цокотом подкованных копыт в старую каменную кладку, сквозь которую кое-где пробивалась не по сезону еще зеленая молодая трава… Было в этом что-то успокаивающее. Ветер выметал из головы мелкий сор печальных и гневных мыслей, отрезвлял безболезненными хлопками невидимых ладоней по лицу, утешающе гладил по волосам, словно напоминая всем троим всадникам — с чужими смертями, с угрозами и с болью потери жизнь не заканчивается. Она идет вперед, а впереди их всех ждала нелегкая битва, которую — ради тех, кто отдал за нее жизни, — они должны были принять с достоинством, а лучше — выиграть. Мимо давешнего полугорода-полусела со странным названием «Сосёночкин хутор» обе лошади промчались так быстро, что всадники едва смогли услышать бой колокола и гонга, возвещающих о конце полуденной службы. Лес, ночью показавшийся Флэю темным и мрачным, сейчас трепетал оранжевыми, желтыми и алыми листьями, словно объятый пламенем. Ривер на секунду притормозил коня. «Пятьсот лет назад, в жуткое сухое и жаркое лето в лесах начался ужасный пожар. Дым и огонь стояли заревом, словно раскрылось Подземное царство, и Царь Тьмы самолично наведался в наш мир. Когда огонь погас, дым еще седьмицу стоял над обгоревшей чащей. Кто осмеливался пробраться сквозь него, чтобы узнать о людях из города-крепости, возвращались с половины пути — дорога терялась в обгорелых останках леса и пропадала…» — прозвучал вдруг в его мыслях голос погибшего секретаря, казалось, только вчера, а не месяц с лишним назад, рассказывавшего ему про древний пожар в Полесье. Пусть сейчас была уже осень, вместо огня колыхались яркие листья, а над деревьями простиралось лишь серое мрачное небо, а не дым, под эти слова Ривер вдруг словно своими глазами увидел тот ужасный день, когда все началось. Пять колец на руке нагрелись, но он встряхнул рукой, остужая их, и огляделся. Обоих епископов Лун видно уже не было — а старая дорога, ведущая к сожженному городу, петляла в лесу так, что ехать быстро, не зная дороги, было слишком опасно. Флэй фыркнул и рассмеялся, толкнув коня каблуками.  — Ладно, в этот раз пусть будет так, — почти беззвучно произнес он, направившись вглубь леса. Кольца все не хотели остывать, но он почти перестал обращать на них внимание. Белую кобылу он нагнал недалеко от конечной их цели — поводья были уже в руках Стальной, а ее брат гладил лошадь по гриве, словно успокаивая. Услышав быстрый цокот, он вскинулся, думая притормозить спутника, но Ривер остановился сам.  — В чем дело, Серебряный? Наша гонка не закончена.  — Полночь забеспокоилась, когда вы отстали, и едва не скинула нас, — глухо отозвалась почему-то мать Амади. — Так что отложите выяснения ответа на вопрос «Чья лошадь лучше» на потом. У нас есть иное дело здесь. И мы немного опаздываем.  — И правда, — тут же посерьезнел сам Флэй, вспоминая о своих планах на это собрание. — Стоит действительно отложить наше соревнование. Амадэй вздрогнул, словно возвращаясь в реальный мир из серьезных глубоких раздумий, и обернулся к пустившему коня шаг в шаг с Полночью Риверу.  — Спасибо, что вытащил, Черный, — голос его уже не был таким веселым и азартным, но священник и не замкнулся в своей стеклянной броне отчаяния и боли вновь. — Я… я не должен был так уходить в себя, но Ольгер… Я повидал слишком много смертей и потерял слишком многих, чтобы спокойно пережить эту. Спасибо, что дал мне повод вернуться к жизни. Флэй только кивнул, понимая, что ни одно слово не будет звучать уместно. Он только сейчас вспомнил, через какую потерю прошли епископы Лун, сколько смертей увидели когда-то — оставшись в своем уме. И только сейчас понял, насколько им обоим должно быть тяжело, если даже он, человек, не знавший Ольгера Своуна близко, скорбел. Небольшая обидная злость на брата Амадэя, остававшаяся еще с утра, растворилась без следа. Тот, более эмоциональный и восприимчивый к внешнему, чем холодная, замкнутая и скрытная сестра, и впрямь мог потеряться в своем горе, ослепнув и оглохнув почти до буквальности. Кони вынесли всадников в заросшие развалины незаметно, но черный шел за белой кобылой, словно привязанный, а та, видимо, прекрасно знала путь, потому что в какой-то момент Ривер почувствовал запах дыма и расслышал в глубине голоса.  — Мы уже близко?  — Да. Добрались почти вовремя, — кивнул Серебряный. — Ты не будешь закрывать лицо?  — Никогда, — усмехнулся Флэй, про себя добавляя: «На мне и так есть маска… но и ее я сниму сегодня. Хватит с меня отцовской паранойи — я хочу, чтобы меня знали».  — Не самое здравое решение, но… — мать Амади пожала плечами и притормозила лошадь. — Спешиваемся. Осталось немного, дойдем своими ногами. Коней оставим с остальными. Только в этот момент Ривер заметил, что в тени одной из стен стоит небольшая кормушка с сухой травой, деревянное корыто с водой и привязь, рассчитанная на пятерых лошадей. Соскользнув с коня, он набросил поводья на держатель и обернулся к Вулфусам.  — Где остальные кони?  — Сегодня собирается только Малый Круг, — ответил, поправляя маску и плащ, Серебряный. — Двое — с другой стороны, а конь Железной Маски… ты увидишь, почему его нет здесь. Стальная молча взмахнула ладошкой, призывая обоих спутников следовать за ней, и закуталась в плащ плотнее. Идти и впрямь было недалеко — пройдя через узкий проулок и повернув, все трое оказались у провала, позволяющего спокойно проникнуть внутрь полуразрушенного строения.  — Мы уже заждались вас, и… а это еще кто?! — сидящий возле разгорающегося костра поистине огромный мужчина в забавно смотрящейся на нем фарфоровой белой маске вскочил, потянувшись к мечу.  — Серебряный, ты опять привел кого-то без соглашения с нами?! — отозвался, подняв голову от клинка на коленях другой, в маске, словно сделанной из дерева, изрезанной складками «морщин» и «коры». Вулфусы переглянулись, а Ривер уже успел положить ладонь на рукоять черной рапиры… когда из тени донесся глухой голос последнего участника Малого Круга.  — Флэй Ривер, Черная Маска, присутствует здесь по моему приглашению. Стальная, Серебряный… спасибо, что проводили его. Займите свои места. Железная Маска поднялся с пола, оправляя плащ, и его глухой измененный голос вновь зазвучал, перекрывая завывания ветра за полуразрушенными стенами и треск поленьев в костре.  — Он отомстил за гибель Лебедя из Среднего Круга и сделал свой выбор, приняв в этой войне нашу сторону. Мы долго наблюдали за ним, и я ручаюсь, что от Черного не стоит ждать измены. Более того, возможно, именно он приведет нас к победе. Как представитель Империи, приехавший из столицы, он лучше нас знает о том, что происходит в Святосолнце, и его помощь в организации и разработке плана была бы неоценима.  — Но прежде, чем мы приступим ко всему этому, — перебил мужчину Ривер, сжав в кармане золотую монету. — Я не хочу оставаться тем, кем вы меня знаете, и хочу, чтобы здесь и сейчас Малым Кругом был увиден мой истинный лик и названо мое настоящее имя. Это все изменит, поэтому я настаиваю.  — Удовлетворяю просьбу, — кивнул Железная Маска, и Флэй каким-то образом понял, что тот ободряюще улыбается. — Говори, Черный.  — Говорить буду не только я, — жестко усмехнулся сам брюнет и достал руку с зажатой в ней золотой монетой. — Серебряный. Твоим словам поверят, зная о даре. Сравни лицо, изображенное здесь, с моим. Маленькая металлическая пластинка сверкнула в воздухе рубчатым краем и приземлилась в ладонь священника. Тот всмотрелся в нее, поднял взгляд на самого нового союзника… и, покачнувшись, отступил на шаг назад, пытаясь удержаться от почти инстинктивного движения.  — М-мне лестно т-такое доверие, — голос его дрожал. — И я м-могу с точностью с-сказать, ч-что не ожидал п-подобного. Однако, н-несмотря на мое удивление, я не вижу ни одного аргумента, опровергающего мой вывод. Господа, сестра… Парень глубоко вздохнул, сжав ладони, скрестил их на груди и поклонился, договаривая:  — …перед нами стоит человек, связанный близким кровным родством с нынешним Сиятельным Императором Раддоном.  — Спасибо, Серебряный. Ты прав, — черноволосый имперец повернулся к остальным, застывших в изумлении, и произнес, обведя каждого пристальным взглядом. — Мое истинное имя — Флэйми Раддон, и я единственный прямой наследник тысячелетней династии, первый и последний законный сын Императора, до сих пор не представленный народу со своим лицом. Отец боялся, что люди скорее пойдут за мной, чем за ним, и прятал меня под маской с самого рождения. Больше я не хочу прятаться. И больше я не хочу, чтобы люди шли за моим отцом. Вы и отцовский приказ открыли мне глаза. И теперь я надеюсь, что с вашей помощью мне удастся изменить в нашем мире хоть что-то, чтобы искупить принесенные моим отцом и моими предками несчастья. Тишина, повисшая после его слов, нарушалась целых две сотни торопливых ударов сердца лишь треском костра. А потом Флэйми услышал странные щелчки. Один, второй… Железная Маска расстегивал крепления прочных кожаных ремней, удерживавших его личину.  — Мы пойдем за тобой, как ты шел за нами. И тогда моя клятва верности императорскому престолу, которую я дал полгода назад… Раддон задержал дыхание, широко распахнув глаза. Он знал, что глава заговорщиков ни разу не назвал своего имени, ни разу не выдал своей личности… и теперь, стоя перед тем, кто принес надежду, он медленно снимал свою маску, словно отвечая доверием на доверие. Стянув саму маску и закрывающий голову капюшон, специально сшитый под нее, мужчина встряхнул головой, растрепав помятые яркие волосы, и улыбнулся — привычно обаятельно и открыто. Голос его тоже изменился. -…не будет нарушена. Перед заговорщиками, с Железной Маской в широкой ладони, закутавшись в плотный темно-серый плащ поверх легкого доспеха, стоял мэр города Щитомира, наследник легендарного Основателя и близкий друг Лун. Май Вагнер. Первым издал хоть какой-то звук Серебряный — правда, это больше было похоже на смесь хриплого стона и кашля, чем на попытку что-то произнести, но спустя секунду священник прочистил горло и тихо спросил:  — Но… как?.. Ты же…  — Всего лишь небольшая ловкость рук и умение думать головой, мой друг, — усмехнулся Железная Маска, вновь возвращая все на места и продолжая уже измененным голосом. — Впрочем, теперь нам стоит гораздо внимательнее продумывать наши планы, потому что у них отныне есть невероятно высокая возможность стать реальностью. Так что, сегодня на повестке дня — разработка новой стратегии, которая нужна нам для достижения наших целей…  — Подожди, — вдруг откликнулась Стальная, поднимаясь с утоптанного пола. — Ольгер. Оживившиеся было заговорщики поникли, даже Флэй — Флэйми! — почувствовал кольнувшие вновь его сердце обиду, скорбь и злость.  — Он не оставил завещания и последней воли, но так случилось, что мне известно, какое погребение он хотел бы получить, — продолжила хрипло мать Амади, поправив плащ. — И потому я прошу позволения мэрии на проведение древнего Лунного Прощания. Надеюсь, также, что и Серебряный не откажет ушедшему в настоящем ритуале.  — Н-никогда, — с заметным трудом просипел Амадэй, едва слышно всхлипывая. Железный постоял, молча глядя в пламя, и медленно, очень медленно кивнул.  — Завтра я позволю Лунным Епископам забрать тело. Полиция осведомлена, что убийца бесследно исчез, попав под ведение Тайной Стражи Империи, и не будет против. Расследование будет закрыто сегодня вечером. Но… Насколько мне известно, для Лунного Прощания необходимо пламя, которого было бы достаточно для сожжения тела. В черте города я не имею права отвести место под обряд. Где церковь Лун хотела бы провести его?..  — Здесь, завтра ночью, — тихо уронила Стальная, вновь садясь на землю. — Мы так же были бы благодарны за материалы для погребального костра, если такая возможность…  — Они не понадобятся. Флэйми не сразу узнал свой голос, не сразу понял, что это он произнес, но все обернулись в его сторону с выразительным вопросом, и он повторил, не желая брать назад случайно вылетевшие слова:  — Материалы не понадобятся. Я… могу обеспечить огонь, которого хватит для того, чтобы сжечь тело и все, что с ним будет. Вытянув руку в сторону, парень сжал кулак. Кольца нагрелись, сверкнув искрами, и в пустом углу взметнулся столб пламени, тут же опавший, когда брюнет разжал ладонь.  — Я могу держать его полчаса, но обычно достаточно и пяти минут, чтобы не осталось ничего, кроме пепла.  — Это ведь то, что осталось от Золотой Маски Первого Императора? — серьезно спросил Май, прикрывшийся от огня плащом. Раддон кивнул.  — Верно. Пять из десяти колец, усиленные камнями-накопителями, которые… помогают сдержать откат. Я могу регулировать так же диаметр — до двух метров вне критических ситуаций и без чужой помощи. Этого ведь… хватит?.. Стальная медленно кивнула, и Флэйми молча сел на землю, подогнув под себя ноги. В соседней «комнате» тихо заржала лошадь, Железная Маска просвистел что-то, и та притихла. Имперец удивленно поднял брови — таким свистом военные и стража успокаивали коней, и…  — Да, Черный, я взял ее в казармах. Поэтому мне приходится оставлять ее только рядом с собой. Но, все же, раз мы решили вопрос с Лебедем — вернемся к основному. Все изменилось, и мы должны разработать новый план…

***

Следующим вечером была гроза. Осенний ливень, безмолвно бьющий в мощеные улицы, промочил, казалось, весь город, не отошедший еще от праздника и полупустой. Май остался в мэрии, дела и обязанности не позволяли ему даже присутствовать на прощании. Флэйми, укутанный в черный плащ от дождя, верхом на черном коне, следовал за Епископами Лун. Он видел, как в печальном безмолвии на узкую легкую повозку поставили короткие носилки, накрытые тяжелым потертым покрывалом темно-синего цвета, расшитым руническими символами. Он видел, как спешились оба Епископа, облаченные в парадные одеяния, закрывающие их обычные сутаны, и встали по обе стороны от повозки. Полночь, послушную и смирную, запрягли, положив поводья на край оглобли. В полной тишине двое священнослужителей древнего культа, лошадь, повозка и всадник в черном тронулись с места. Перестук колес по мостовой сливался с шорохом капель дождя, а редкие прохожие отступали в сторону, ошарашенные. Над маленькой процессией словно раскинулось сферой тяжелое горькое молчание, но не отчаянное, как это было днем ранее, а светлое, по-настоящему траурное и прощальное. Когда повозка с носилками проезжала мимо собора Солнца, с крыльца почти бегом спустился старый давешний епископ, сжимающий в руках свой посох. Он преградил дорогу, ведущую к воротам, и, воздев морщинистую холеную руку, больше похожую на лапку какого-то хищного насекомого, заговорил хриплым и пронзительным голосом:  — Остановитесь, богохульники! Флэйми с трудом удержался от немедленного исполнения возникшего вдруг сильного желания сжечь нарушившего почти священную тишину служителя Солнца.  — Остановитесь и предайте тело этого несчастного тем, кто позаботится о нем по закону Солнечного Пророка! — продолжал вещать старик, высокомерно усмехаясь. — Дайте Солнцу принять заблудшего сына, которого вы вели по неправедному пути при жизни!.. Ни Полночь, везущая повозку, ни мать Амади не остановились и не замедлили шага. Но отец Амадэй, от воды седой, как лунный свет, поднял взгляд от сложенных на груди ладоней, остановившись на мгновение… Юный Раддон ехал следом и не видел его лица, но зато видел, как шарахнулся от него старый епископ, и лицо его было искажено — словно от боли. Но была ли то боль, или светлое горе и спокойную уверенность сумел передать молча молодой лунник — Флэйми так и не понял, проезжая мимо, а обернувшись, заметил, как Солнечный епископ медленно, дрожащей неуверенной рукой осенил уходящую вдаль крохотную процессию Солнечным Кругом. За Внутренней стеной к ним стали стекаться молчаливые люди в белых плащах, выстраивающиеся прямо за черным конем самого Флэйми, укладывающие в повозку белые цветы, от лилий и роз до полевых «облачков», заканчивающих цвести только осенью. Когда повозка миновала Западные Ворота, уже все носилки вокруг тела были засыпаны цветами, а следом за процессией шли безмолвно десятки людей в белых плащах. Проезжая под аркой ворот, Раддон заметил, что на этот раз открыты были не малые, а Великие створки. Видимо, так было нужно… или сами стражи решили проявить к погибшему уважение?.. Кажется, правдой было второе, ведь все шестеро караульных стояли по обе стороны, облаченные в те же белые плащи и с цветами в грубых ладонях. Когда повозка проезжала мимо, каждый из них успел положить свой цветок к остальным. Они не могли последовать за траурной молчаливой процессией, но сделали все, чтобы приложить к ней руку. Повозка ехала сквозь наступающую неумолимо ночь, и время, бесшумно движущееся, словно замирало вокруг, останавливаясь в смущении. И когда тьма стала непроглядной, кто-то подошел к идущим по обе стороны повозки священникам и вложил в их руки сияющие чистым белым светом фонари, подвешенные на изогнутых посохах в полтора человеческих роста. И такие же фонари вдруг вспыхнули еще в трех местах за спиной Флэйми. Он вдруг почувствовал, что на длинную вьющуюся по размокшей от дождя дороге белую змею словно бы направлены взгляды всей вселенной, и каждое движение, даже эти вспыхнувшие фонари в руках двух Лун, становилось важным, почти ритуальным. Принц не чувствовал времени — они шли так, казалось, вечно, но не было ни усталости, ни тревоги, несмотря на глубокую ночь и грозовые раскаты, ни одной лишней мысли. Казалось, это молчание отгоняло прочь все мысли и чувства, кроме светлой и горькой печали по ушедшему так рано юному человеку. Дорога провела их через Сосёночкин хутор, и колокол с набатом в Солнечной церкви вдруг ударили вместе им вслед. Флэйми с первого звука узнал траурный бой. «Даже здесь жалеют об утрате. Кем был для всех этих людей Ольгер? Почему их так много? Что он успел сделать в этом мире в свои годы, что столькие печалятся о нем и идут под дождем и тьмой ночи, чтобы попрощаться? И… пошли бы все эти люди за кем-то вроде Императоров прошлых столетий?..» Флэйми опустил голову, чувствуя, как затекают за воротник котарди тяжелые холодные капли с промокших волос. Процессия вступила под сень полыхающих деревьев, и ветер взвыл в ветвях и кронах, стволы, старые и крепкие, загудели и заскрипели. «Даже земля слышит человеческую печаль», — понял вдруг Раддон, прислушиваясь встревоженно к окружению. — «Они поют… поют ему колыбельную!» Он не помнил, сколько уже прошло часов, с тех пор, как процессия вышла из ворот Щитомира. Знал, что много, но, пожалуй, не больше и не точнее. Одна вечность. По древним преданиям, именно столько занимал путь души к Вратам, ведущим в иные миры — Сады Солнца или Пылающее Подземье. Лунные священники вдруг показались Флэйми сияющими белыми призраками — так отразился от серебристого шитья свет фонарей… или не показались, и сами Луны сошли в последних своих преемников, чтобы провести едва не забытый древний ритуал?.. Принц не знал. Полночь вступила в разрушенный город, простучала копытами по древним камням, кажется, к самому центру — и остановилась перед разрушенной практически до основания круглой стеной, возле остатков которой стояли кругом люди в масках. «Средний и Большой Круги прибыли попрощаться с одним из тех, кто был с ними», — понял Раддон и спешился. Дэй объяснил ему перед всем этим незнакомым действом, почему так настойчиво просит поехать с ними, и теперь, когда оба Епископа Лун сняли с лошади тележную упряжь, он с легкостью положил руки на задник повозки, помогая Вулфусам, взявшимся за оглобли, докатить ее до середины круга. В ритуале участвовали трое — два священника, избранники каждого из святых, и тот, кто возжигает костер, уносящий к Лунам душу покойного. И раз Флэйми взял — пусть и по какому-то невольному наитию, — эту роль, ему следовало исполнить ее до конца. И он следовал данным еще утром указаниям брата Амадэя. Прошло несколько минут, пока все остальные участники процессии молча встали кругом вокруг разрушенной стены, а два младших священника в черных сутанах вынесли и поставили перед матерью Амади два барабана, похожих на небольшие бочонки. Опустившись на колени в мокрую грязь, без страха испачкать расшитые серебром одеяния, священница закрыла глаза, опустив голову… и заиграла. Тихо, словно неуверенно, но с каждым ударом ритм становился все четче. Три глухих стука, пять, семь. На десятом отец Амадэй вскинул голову и запел. Он пел на незнакомом гортанно-звучном языке, ритмичном, обрывисто-мелодичном, и голос его, поначалу неуверенный и хриплый, обретал силу и глубину. Флэйми вслушивался в незнакомые слова, хоть и не понимал их, и в какой-то момент понял, что к величественному пению отца Амадэя сначала присоединились немногие священники, стоящие внутри круга, а затем… затем люди в белых плащах, окружающие развалины плотным кольцом. Мужские и женские голоса сливались в хор, над которым тянулся выше и сильнее голос Епископа Лун — и ритмичные удары ладоней второй священницы, покачивающейся, словно в трансе, и единственной, кроме Флэйми, молчащей. Дождь шуршал по кронам, не затихая, но небо над сгоревшим городом неуловимо становилось все чище… И принц заметил, что в зените обе луны, так сегодня похожие на те, которые были на руках обоих Вулфусов. Свет их рассеивался над лесной прогалиной, и Епископы все сильнее походили на призраков. Да и не только они — казалось, горожане в белых плащах сейчас оторвутся от земли и взлетят, засияют, исчезнут… как миражи или призрачные видения. И все эти призраки пели, единым хором, хотя Флэйми был уверен — они не знают слов. Сам ритуал Лунного Прощания ведет этот неземной, призрачный хор, аккомпанируя ему и барабанам матери Амади воем ветра, треском деревьев и раскатами грома. Где-то каркнула ворона… и все затихло. Мать Амади поднялась и вскинула руку с родимым пятном к лунам в небесах. В неприкосновенной тишине, вдруг наступившей словно бы во всем мире сразу и нарушаемой только дождем, последними словами прощания прозвучали странные слова, слетающие с губ отца Амадэя:  — Deyr fé, deyja frændr, deyr sjalfr it sama, en orðstírr deyr aldregi, hveim er sér góðan getr. Deyr fé, deyja frændr, deyr sjalfr it sama, ek veit einn, at aldrei deyr: dómr um dauðan hvern…* Как только голос молодого мужчины затих, и рука, отмеченная полумесяцем, взметнулась к небу, к лунам, сияющим в прорехах облаков, Раддон вытянул ладонь в сторону забросанной цветами повозки с телом. По кольцам пробежали искры… И столб яростного молчаливого пламени скрыл в себе и повозку, и цветы, и тело юного секретаря, пожертвовавшего собой ради жизни другого. В полной тишине пылал огонь ровно минуту, пока от всего находящегося в нем не остался лишь взвившийся с обугленной земли сразу после того, как костер потух, серый пепел, светящийся в лучах лун, но быстро осевший на пол под проливным дождем. Оба Епископа Лун рухнули на руки помощников, обессиленные ритуалом. Один помог подняться Амади, подсадил на полночь, вложил в дрожащие руки поводья, а с рук второго забрал почти бессознательного Амадэя сам Флэйми, усадил верхом на своего коня и взлетел в седло сам, за спиной священника в насквозь мокрых одеяниях. Возвращались обратно все сами, кто как мог, хотя церковники захватили, оказывается, несколько телег для тех, кто следовал на Лунное Прощание вместе с повозкой, пешком. Почти все члены Общества Перемен прибыли верхом. Вскоре на месте развалин остались только Раддон и Вулфусы. Несколько минут они еще стояли неподвижно… а потом, тронув бока коня каблуками, Флэйми уронил холодно и ровно:  — Здесь и сейчас начинается наша война, и мы в ней пойдем до конца, какой бы не присудила нам судьба.