Не взыщи, мои признанья грубы

На теннисном корте видно двух человек — мужчина и женщина яро машут ракетками, словно мечами, а мяч летает с необыкновенной скоростью то туда, то сюда, периодически меняя траекторию и высоту, а ещё в воздухе, почти не смолкая, слышно, как оба игрока в теннис рассекают воздух. Уже не поймёшь, какой это сет, но видок у них уставший, колени согнуты, дрожат, позы напряженные, пот выступил на загорелых лицах. Увлечены по-настоящему, бегают вдоль натянутой низко сетки туда-сюда, — это вам не футбол, товарищ маршал Воронов, здесь всё посложнее будет. Здесь либо быстрее передвигайся, либо бей сильнее. — А вот так! — мужчина отправляет мяч сопернице, но та ловко его отбивает. — Ещё чего, товарищ генерал! — заливистый смех её невольно заставляет расслабленную улыбку блуждать по лицу Константина Рокоссовского, приближающегося неспешной походкой к парочке. Если присмотреться, подойти, то можно узнать в мужчине генерала авиации Евгения Федоровича Логинова — человека совсем ещё не старого, несмотря на обильную проседь. У него приятное лицо, чуть суховатый жесткий рот, но когда он улыбается, то эта черта становится мягче, разглаживается, так сказать, делая его похожим на настоящую душу компании, который с вами и выпьет, и поиграет, и поговорит по душам, и добрый прищур его глаз заставит вас рассказать обо всем, что с вами приключилось за эту первую неделю в сочинском санатории имени Фабрициуса, куда съехались отдыхать все высшие чины. Кого здесь только не было. Константин не отвлекает их окриком, не машет рукой — Логинов и его партнёрша слишком увлечены, они должны завершить игру самостоятельно. Либо он победит, либо она. Рокоссовский прогулочным шагом направляется в небольшой скамейке под сенью раскидистой сирени, присаживается, наблюдая издалека, и думает о чем-то своем. Юлия сейчас гуляла где-то в другой части санатория, найдя себе компанию в лице Александры Диевны Жуковой, которая вместе с Георгием и дочерьми приехала сюда в одно время с ними. Слушать бабьи разговоры не хочется, как не хочется проводить приятно прохладный вечер в комнате, и время до ужина приходится коротать одному — к удивлению Константина, все аллейки в это время пусты, санаторий будто бы замирает на пару часов, полностью лишается всякого проявления присутствия жизни за исключением горящих фонарей, у которых ближе к восьми уже роятся целые тучки мотыльков. И никого на горизонте… Он очень часто вспоминает закончившуюся давно войну, любит прикрыть глаза и раздумывать, в очередной раз перебирать всю до мельчайших подробностей операцию «Багратион», любит вспоминать друзей и думать о том, что зря они, пожалуй, разъехались так далеко друг от друга. Теперь и приходится мотаться по всяким санаториям да курортам, чтобы их повидать. Рокоссовский никогда не делил знакомых ему людей на любимцев и тех, кого он бы безжалостно отсеял, убрал бы из своего окружения. Просто есть у него совсем маленький списочек, имена в котором для него, к его легкому огорчению, значат больше, чем другие — безгрешных не бывает, что уж поделать, как и тех, кто ко всем без исключения относится как к равным. Иногда быть равным с человеком мешает твоё положение, окружающее вас общество. Иногда мешают сами чувства к человеку. — Здравствуйте, Константин Константинович! Он, слегка вздрогнув, поднимает глаза. Логинов вместе с незнакомкой стоят перед ним — оба запыхавшиеся, сжимающие ракетки, а генерал авиации меж тем довольно поигрывает мячиком с видом победителя. Всё-таки выиграл. Тело привыкло к удобной скамейке, так не хочется вставать, но тем не менее он пожимает руку Евгению Фёдоровичу и здоровается с его знакомой. — Здравствуйте. Очень понравилась ваша игра, такое напряжение, — они обмениваются рукопожатиями, горячими и дружескими, несмотря на то, что женщину Рокоссовский видит впервые, но всё же её красота заставляет его открыться сразу же, нахваливать её подачу, мастерство в игре, отчего она не сдерживается и краснеет. — Я недавно стала увлекаться, муж отправляет сюда, чтобы я не мешалась. Он очень шахматы любит, а я в них не очень сильна, если честно. — Могу немного поучить вас, да и в теннис играю не хуже. Будете моей партнёршей на этот месяц? — Константин Константинович, а с кем же буду я играть? — вмешивается смешливый Логинов в беседу. — А мы с вами будем меняться, Евгений Фёдорович. Вас я тоже очень прошу поиграть со мной — здесь по вечерам что-то совсем нет народу. — Самый пик приходится на полдень, люди устают, а скоро ужин, — женщина разводит руками, цокнув языком. — Отмываются от песка, пота, чтобы спокойно отдохнуть. — Никогда особенно не любил сидячий отдых, — Рокоссовский со смешком оглядывает корты. — Человек всегда должен чем-то заниматься, чем угодно. Простите, но я, кажется, не знаю вашего имени. — Мария Кузьминична Покрышкина. Сердце пропускает пару ударов, едва он слышит знакомую фамилию. Знакомую до боли. Рука в кармане брюк чуть дрожит, вцепляется в подкладку, он прикрывает глаза всего на секунду, затем открывает снова, но щурится, словно бы что-то неприятно сдавило горло или грудь. Да быть того не может, что он здесь. Рокоссовский ведь даже его ни разу не видел. Как так могло получиться? Слегка рассеянно кивнув, он спешит уточнить: — Вы — супруга Александра Покрышкина? — Да, — от Марии, кажется, не укрывается его легкий ступор, и улыбка её чуть гаснет, взгляд приобретает некий оттенок встревоженности. Покрышкин, черт подери, здесь. Константина будто бы холодной водой только что окатило. Ему-то казалось, что давняя тяжесть в груди уснула навечно, что теперь не будет метаний туда-сюда, попыток полностью в себе разобраться, что жизнь после войны вернется на круги своя — семья, отдых, работа, спорт. Всё то, в чем он чувствует себя так же комфортно, как рыба в воде. Но судьба безжалостно рушит его ожидания, потому что так или иначе впереди целый месяц в санатории, отдыхающих здесь не так много, и где-то, где-то они однажды пересекутся, заденут случайно друг друга плечами, руки столкнулся в попытке взять один стакан апельсинового сока в столовой, брошенное друг другу краткое «здравствуйте» вместо холодного и формального «здравия желаю» растопит ледяную корку, которой покрылись их общие воспоминания. Книга этих воспоминаний, ненаписанных историй их встреч, заброшена в далекий угол сознания, и большее количество льда идёт, признаться, именно от Покрышкина. — Очень рад, — улыбается Рокоссовский. — Значит, мне очень повезло. Я давно хотел познакомиться с вашим мужем. — Но разве вы не знакомы?.. — робко и несколько растерянно роняет Мария, да и Логинов, всё это время стоящий рядом (отошёл бы уже куда-нибудь), поднимает на Константина вопросительный взгляд. — Муж упоминал о вас, кажется. — Скорее всего, он просто где-то обо мне услышал, — врёт Константин, поражаясь собственной вдруг проснувшейся наглости. — Устроите нам встречу? Мария Кузминична, к счастью, из числа таких людей, которые абсолютно покорны решению других, предпочитая не конфликтовать. Возможно, она точно знает, что Покрышкин с Рокоссовским виделись и общались, а может быть слепо поверила Константину, потому что для неё это большой роли не играло. Одним ловким выпадом он лишает её всех сомнений, производя впечатление человека, несомненно, честного, которому нет нужды лгать. За исключением особых случаев. Потому что имя Покрышкина в его списке особенно важных людей подчеркнуто и дважды, и трижды, и вычеркивалось неоднократно, и переписывалось с ещё большим трепетом, чем прежде — раза десять по меньшей мере. Его смывал опрокинутый на бумагу чай, смывали редкие слёзы, растворяя чернила в соленой горечи прошлого, его обводили, штриховали, брали в скобки, делали всё, чтобы оно отличалось, забылось, вспомнилось, полюбилось ещё сильнее. Это было невероятное чувство, как будто бы истинная любовь. Рокоссовский ещё никого не любил так. О том, что любит, он боялся когда-то говорить вслух даже себе самому. Просто потому что ну как это, вздыхать по мужику… Нет, мальчишке. Покрышкин в начале войны был для него совсем юнцом, лет на двадцать младше, крепкой сибирской закалки и видом затаившегося, готового к атаке волка — лицо, несмотря на возраст, порой жесткое, с непривычно взрослым, иногда лениво-спокойным, мудрым, острым взглядом из-под чуть нависших век (ну точно вожак стаи), а иногда с самую малость пухловатыми щеками, как будто надувшийся ребёнок. Особенное внимание привлекали его длинные пальцы, покрытые слабо виднеющимися венами руки — поглядев на это, просыпалось такое сильное желание поцеловать их, что приходилось себя ругать и сдерживать. Невозможно было не полюбить его такого — крепкого, собранного, серьезного, болеющего небом, составлением тактики почти так же, как Рокоссовский болел военным делом, спортом. Эта история могла бы не закончиться никак, он мог бы сдержаться, но вопреки всем канонам, вопреки самому себе, что очень важно, первым сделал шаг. — С удовольствием, — супруга Покрышкина оглядывается в сторону корпусов санатория. — Он сейчас в шахматном клубе, опять просиживает за доской. Думаю, что стоило бы, наверное, повременить со знакомством… — Он ведь не откажется от хорошего противника? Константин и так знает, что Покрышкин не откажется. Просто перед Марией нужно продолжать создавать видимость полной неосведомленности о личности её мужа, пока она не начала подозревать. — Не откажется, — её сдержанная улыбка служит для Рокоссовского сигналом к активным действиям. — Тогда давайте отправимся к нему? Евгений Федорович, вы с нами? Но Логинов отказывается: — Меня жена заждалась, поэтому я не могу, к сожалению. Увидимся на ужине, товарищи. Возможно, он почувствовал себя лишним здесь, но Рокоссовский не упрашивает его, смотря вслед, и раздумывает так же молча, когда они с Марией Кузьминичной идут по аккуратным дорожкам в сторону клубов. Спрашивать у неё, впрочем, особенно-то и нечего — Константин знает, что с её мужем всегда всё будет хорошо, что он не заболеет и не сляжет, а мысли о шахматах вызывают у него воспоминания, от которых хочется грустно улыбнуться. Они ведь тоже играли когда-то, хладнокровно поглядывая то на доску, то друг на друга. Рокоссовский как сейчас видит глаза Покрышкина — чистейшая вода рек тайги, чистые, серьезные порой до смеха. Так и хотелось всё время ему напомнить — ну молодой же, вся жизнь впереди, чего хмуриться? До того странно было это видеть, что очень немногие способны были выдержать его взгляд. Не выдержал — значит, скрываешь что-то, боишься, поступил нечестно или подло. У него, у Покрышкина, выработалась такая чуйка, что он с первого раза, казалось бы, решал, подпускать к себе человека или нет. Рокоссовского подпустил. И с той же лёгкостью потом отбросил. — Он здесь единственный полковник, — нарушает молчание Мария. — Ему неудобно. Если сблизитесь с ним, может быть, станет легче. Целыми днями сидит за шахматами, иногда выходит на прогулки. Конечно, чаще со мной и детьми, но его… словно к одиночеству тянет. Да и леса родного, таёжного, конечно, нет… Константин видел тот край, запомнил его на всю жизнь, и леса занимали отдельное место в тех воспоминаниях. Дремучие, с вековыми деревьями и коварно торчащими где-нибудь корнями, с бурыми холмами, поросшими кедрами, лиственницами, голубыми небом, сквозь кроны деревьев, кажущимся одним сплошным решетом, разномастным кружевом… Он понимает, почему Покрышкин так скучает по родной стороне. Для него самого прозрачно-синяя лента Вислы, живописные зелёные поля и непринужденная, утренняя, сонная Варшава с её тихими улочками — места священные. Тот Покрышкин, которого он знал в военные годы, мечтал о прогулке в сосновом бору, о смоляном воздухе, о суровой природе, среди которой ковался, словно сталь, его характер, его личность — вот по такому Рокоссовский тоскует, такого любит и такого хочет видеть, но не гарантирует того, что не сбежит, слыша одно только его имя и фамилию. Будет тосковать, не встречаясь с ним, и желать его ухода, когда Покрышкин близко. Константин не хочет даже представлять, что тот подумает, когда они столкнутся. Может быть, он тоже вспомнит? Здание шахматного клуба заставляет его невольно сглотнуть. Вот, всё, теперь только переступить через порог, войти в комнату, хотя бы поздороваться с ним, поглядеть на него, прикоснуться — хоть самым обычным образом, хотя бы руку пожать, затрепетать при виде этих пальцев, выточенных словно из холодного мрамора мастером-скульптором. Покрышкин весь — как большая скульптура. — Пришли, — Мария Кузьминична проходит внутрь первой, поднявшись на крыльцо — из открытых дверей льется свет. Что символично — слишком яркий для обыкновенных ламп, такой, что кажется, будто пребывание здесь Покрышкина влияет на него более чем благотворно. Константин мнется несколько секунд перед тем как войти. Может быть, сказать, что жена ждёт? Но тогда это будет выглядеть странно — сам просил отвести, а тут вдруг сбегает. Он слышит голос Марии, слышит, как она спрашивает, не было ли здесь её мужа, а сам продолжает стоять на крыльце снаружи, так и не решившись зайти. К тому же, в этом теперь нужды явно нет — Покрышкин, вероятно, куда-то ушел. Рокоссовский разочарованно хмурится, словно мальчишка, у которого отобрали любимую игрушку, и разворачивается было спиной к дверному проёму, чтобы спуститься по ступенькам вниз, когда чуть ли не нос к носу сталкивается с ним. Всё происходит будто бы в острой драме из какого-то бульварного романчика. Лётчик перед Константином. Высокий, крепкий, и уже не юноша — стройность его чуть пропала, он стал будто бы коренастее, лицо прорезали морщинки, но руки… Руки прежние, глаза прежние, выражение его лица прежнее. И Рокоссовский точно знает, что внутренне существенно поменяться он не мог. Это тот самый Покрышкин из прошлого, из сорок второго года, взглядом жжёт душу по-прежнему, и любовь к нему никуда не делась, и трепет, и боль из-за расставания — ничего не уснуло, ничто не забылось. Прочь, надо уходить поскорее. Рокоссовский пытается миновать его, делая вид, что не вспомнил, не узнал, хотя сердце ещё как-то встрепенулось, когда почувствовал он дыхание себе в затылок перед тем, как обернуться. Однако Покрышкин непрост — останавливает его, да ещё и самым безотказным способом. Прикасается. Его сильные пальцы сжимаются вокруг запястья маршала резко, словно клещи, почти до вскрика, Рокоссовский вздрагивает, хочет выдернуть руку, и слышит вдруг совершенно спокойный его голос, от которого захотелось заплакать горючими слезами, от которого поблекшие краски воспоминаний вспыхивают по новой и погружают в себя стремительно его сознание, заставляя забыть об окружающей безрадостной реальности: — Костя, постой.