Не взыщи, мои признанья грубы

Ленинград ему, если честно, никогда не нравился и не понравится, наверное, даже теперь. Конечно, у Константина тут много воспоминаний, много друзей с курсов усовершенствования командного состава, где он обучался в двадцатых годах, почти десять лет тому назад. Ленинград с тех пор абсолютно не переменился — идёшь по улицам, где каждый переулочек дышит историей, многолетней трухой, и холодная Нева, вся испещренная мостами, своими темными водами отнюдь не манит к себе. Её таинственность, холод, какая-то неизвестная тайна на дне прельщают немногих. Константин при одном взгляде на реку вспоминает Вислу — чистую, теплую, нагретую солнцем летом, где рыба буквально сама прыгает к тебе на крючок и чуть ли не в само ведро. Нева же как будто мертва, или же по крайней мере хранит свою жизнь ото всех, выпуская её на свободу ночью, когда гаснут окна и последние прохожие пропадают с центральных улиц. Стены домов здесь словно бы покрыты синяками, тонами темно-серого, буроватого и грязно-фиолетового оттенков, холодный свет фонарей придаёт им некую болезненность, они как бы чернеют, стоит ночи накрыть Ленинград. Без сомнения, после таких зрелищ впечатление о городе остаётся самое отрицательное. И дело даже совсем не в том, что Рокоссовский — поляк по крови, что сердце его тянет к обилию зелени, к Варшаве, к природе. Просто… Чувствует он, что непрост Ленинград, ох как непрост, и что ещё будет в его жизни период, когда он буквально возненавидит и Неву, и всё здесь, засыпанное пеплом и пылью. Невский проспект — длинный, однако не похожий на прямую стрелу. Он — фактически лицо города, одна из главных его улиц и в то же время одна из особо нелюбимых Константином. В ту пору его называли Проспектом двадцатипятилетия Октября, и людей там всегда было полно. Почти весь Ленинград можно было понять только по Невскому — были здесь и какие-то магазины, и книжные лавки, и столько всякой дребедени, что невольно разбегались глаза. Многие восхищались красотой, запоминали Невский именно из-за неё, однако Рокоссовский запомнил его потому, что именно там встретил в пору своего спокойного житья-бытья встретил его. Покрышкину в тот год, в тихий и спокойный 1933, было ровно двадцать лет, и он учился на курсах усовершенствования технического состава ВВС. И пусть тогда, до начала войны, он был никому не известным авиатехником с проклёвывавшимся большим талантом, его сложно было не заметить. Среднего роста, красивый, широкоплечий, удалой — в момент их встречи он напомнил Рокоссовскому самого себя во время учёбы. Молодых людей, желавших послужить Отечеству, в Ленинграде нашлось бы немало, но Покрышкин… Одной встречи, одного разговора с ним тогда, на Невском проспекте, было достаточно для того, чтобы навсегда оставить его в памяти, и уже никогда не выпустить оттуда. Константин ездил в северную столицу по личным делам. Жена с дочерью в то время оставались в Ростове, он же тем временем решал некоторые вопросы, параллельно гулял по городу, заходил в магазины и выбирал Ариадне подарок на день рождения — девочка стремительно росла, игрушки и интересы менялись у неё постоянно. В шесть лет она обожала кукол, в семь вдруг увлеклась забавами мальчишек, а в Лениграде меж тем было столько всего, что Рокоссовский теряется, бродит, ищет, и сам уже теперь не помнит, как его занесло на главную улицу, как нашёл он тот самый маленький магазинчик, куда зашёл, чтобы поискать новые книги по военному делу. И не сразу заметил стоящего подле себя юношу. — Интересуетесь? — спрашивает Константин, перелистывая один из небольших томов и раздумывая о покупке. — Благодарю, товарищ комдив, но мне бы что-нибудь про авиацию, — отзывается паренёк и с прежним невозмутимым видом продолжает листать книги. На иллюстрациях самолёты, эти труды принадлежат довольно серьезным авторам. Неужели он уже настолько хорошо во всем этом разбирается, что поймёт написанное? Рокоссовского невольно удивляет и то, что незнакомый ему юноша, не бросив в его сторону ни малейшего взгляда, даже не скосив глаз, увлеченный прочтением отрывка, обратился к нему по званию. Наверное, увидел ещё со входа. — Отчего же только про неё? — интересуется Рокоссовский, оторвавшись от созерцания чистых страниц, и оглядывает собеседника почти вдвое младше него. Он… При всей своей молодости поражает его в первую очередь выражением лица. Это не лицо двадцатилетнего юнца, на нём ни следа от детской беспечности, закончившейся, казалось бы, всего два года назад, и плотно сжатые губы вовсю демонстрируют его собранность, отнюдь не напыщенность. Жизнь вся ещё впереди, неизвестная и этим притягивающая, в то же время постепенно усложняющаяся, но ему, совсем ещё «зеленому», такому, который должен наслаждаться этой самой жизнью, брать от неё всё, пока не поздно, интересны книги об авиации, и брови нахмурены сильно, и глаза смотрят пронзительно, лишенные мягкости — сталь, заточенная и блестящая. Такой крепостью, горящей во взгляде целеустремленностью, необыкновенной удалью он наверняка поражал бы и старых, прожженных командиров. — Я заканчиваю курсы усовершенствования технического состава ВВС, товарищ комдив, — хмуроватый, уравновешенный, вроде бы и обыкновенный — но чем-то притягивающий Рокоссовского, который забывает и про книгу, и про подарок для Ады. — Это требует определенных знаний, умений, которые я получаю путём практики и чтением различной теории. И непонятно только одно. Как молодой авиатехник может смотреть на комдива, вдвое старше него, словно строгий учитель смотрит на ребёнка? — Можно узнать ваше имя? — Александр Иванович Покрышкин, товарищ… — Константин Константинович Рокоссовский. Знаете, мне нравится ваше рвение к учёбе. Очень похвально. Ему поначалу кажется, что он сказал что-то не то — Александр несколько секунд молчит, то ил стесняется, то ли просто не привык к таким словам, хотя, казалось бы, почему бы и не похвалить такого ответственного молодого человека? Мгновением позже эта реакция начинает смешить. Молодой авиатехник переминается с ноги на ногу, всячески отводя глаза, словно бы не может на что-то решиться. в глазах у него напряженные раздумья, каких Константин прежде вообще не видел. Кто же будет так себя вести, когда его поощряют? Только человек необычайно скромный, любую похвалу воспринимающий как преувеличение своих душевных или внешних качеств. Он скромный. И это великолепно по-своему. Рокоссовский понимает его, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. Завтра или послезавтра может начаться война, что угодно, его могут послать на фронт и там он погибнет, героически или нет. Но не осталось бы после этого ни единой души, которая была бы способна понять его так глубоко, от и до, совершенно. Кто-то бы завидовал и считал его хуже, а кто-то восхищался бы и почитал его лучше, чем он есть на самом деле. Одни называли бы его негодяем и лицемером, а другие — славным малым. И то, и другое окажется ложью. Казалось бы, зачем после такого открытия продолжить жить? Ответ необычайно прост и зауряден. Из любопытства. Грустно, и отчасти всё же смешно. — Вы молодец, — срывается с губ Константина единственное, что ему пришло в голову. Шаблонное и кривоватое. Нужно было подумать, прежде чем брякать такую глупость. Покрышкин слабо кивает, нахмурившись, казалось бы, ещё больше, превратившись в одну большую грозовую тучу, но тут уголки его ещё по-мальчишески мягких губ, сжатых в тонкую нитку, приподнимаются в слабой улыбке, и глаза приккрывает. Он суёт пятерню себе в волосы, растрепывает, а затем таким же быстрым движением приглаживает. Стесняется, думает Рокоссовский с какой-то отеческой лаской. — Спасибо, товарищ комдив, — слышит он чуть дрогнувший голос. — Да не за что. И он ни капли не лжёт. И впрямь ведь не за что. За правду «спасибо» не говорят. Оплатив покупки, они вместе выходят из магазина на шумный Невский. Покрышкину, оказывается, в другую сторону, а Константину надо продолжать поиски презента для дочки. Невольно сердце колет игла сожаления, хочется даже отложить беганье по лавкам, чтобы чуть лучше узнать молодого авиатехника, привлекшего внимание Рокоссовского, но послезавтра отъезд обратно, в Псков, а дела до сих пор не все закончены. Глаза Покрышкина, словно поверхность лесного озера, окруженного кедрами в зеленых нарядах, обращены на него. Он не кажется здешним, он не ленинградец точно — и глядит не так, и ведёт себя по-иному, и оттого общаться с ним ещё приятнее, потому что Рокоссовский устал от самого города, и от людей его тоже начинало постепенно воротить. — Вы не отсюда? — спрашивает он из чистого любопытства. — Я сибиряк, — следует удивительно лаконичный, четкий ответ, больше похожий на бурчание медведя, на территорию которого невольно забрался Константин. И ясно теперь, почему Покрышкин невольно напомнил ему небольшую, только начинающую активно подрастать сосенку на склоне горы. Освещаемая со всех сторон солнцем, пьющая воду из прозрачных ключей — Александр, подобно ей, впитывает в себя знания с рвением и интересом, это чувствуется, от этого не скроешься. Это робкое, растущее деревце обдувают северные ветра, норовит выдрать с корнями бешеный шквал, но с каким упорством она вцепилась в свою малоплодородную почву, как старается подняться ещё выше… — Я бывал у вашего брата в молодости, — вспоминает Рокоссовский. — Чуть, правда, ближе к Дальнему Востоку, но… сумел вдоволь надышаться смоляным воздухом, половить рыбу в скалистых ручьях. И вы напоминаете мне одного моего старого товарища. Он смотрит на Покрышкина, почти ласкает его взглядом, журит за излишнее смущение при похвале, и невольно в сердце начинает сладко ныть от удовольствия, какое Константин получает при беседе с ним, при каждом его коротком слове. Знать даёт о себе бурная молодость в гражданскую войну — ничто тогда практически не могло остановить его от близких отношений с мужчинами, а ведь заинтересовать Рокоссовского трудно, как ни крути. Он тогда остепенился, кажется, даже женился на Юлии и всё позабыл… Не всё, оказывается. — Мне уже пора, товарищ комдив, — после некоторого молчания роняет Покрышкин, а у самого во взгляде вместе со смущением мелькает всего на секунду огромное желание поскорее уйти. Отчего — Константин понять не может. Юноша отводит глаза, замирает рядом, будто ждёт разрешения отойти хотя бы на шаг. Рокоссовский, если бы мог, приказал бы ему остаться, поговорить ещё о чем-нибудь, но время… Время бежит вперёд, время не терпит задержек. — До свидания? Он искренне надеется, что они встретятся где-то ещё. — Прощайте. Покрышкин зажимает под мышкой книгу и быстро шагает прочь, оставляя за собой совсем легкий шлейф из поднятой сапогами пыли, даже не оборачивается, будто бежит от него. Рокоссовский с легкой досадой перелистывает купленный том и, тихо вздохнув, растворяется в толпе на противоположной улице, уверенный стопроцентно в том, что где-то промахнулся. где-то что-то упустил, и оттого сейчас не смог очаровать Покрышкина. *** — Костя, постой. Родной голос, так редко произносивший подобные слова мягко, негромко, со сквозящей в них легкой нежностью, словно ласковым теплым ветерком обдающий — у Константина мурашки по коже и волосы встают дыбом. Вынырнув из гущи воспоминаний словно из-под толщи озерной воды с её характерным застарелым илистым запахом, он не то чтобы шокирован, но… застигнут врасплох, пойман как малец, залезший в кладовку, чтобы украсть банку с вареньем. Покрышкин держит его руку крепко, не выпускает — раньше он много курил и приятный запах дыма всегда чувствовался, но теперь этого нет. Неужели бросил? Рокоссовский открывает рот, а сказать ничего не может. В силах он только шевелить губами, а закат, роняющий лучи на его лицо, словно бы намеренно подкрашивает щеки алым. — Константин Константинович, вы куда подевались? — слышны медленные шаги из комнат шахматного клуба — Мария Кузьминична его потеряла и теперь возвращается обратно на улицу, и у Константина это вдруг вызывает нешуточную панику, даже некий ужас. Он боится, что жена вспугнёт Покрышкина, словно редкую птичку, и вранье его откроется, и теперь-то уж она мужа одного ни за что не оставит — под влиянием этих чувств он хватается в ответ за плечо лётчика (черт его знает, почему именно за плечо, а не за руку, как и сам Покрышкин). Мария Кузьминична растерянно оглядывается, стоя на крыльце — Константин видит это, вжатый в чужую крепкую грудь. Покрышкин практически силой затащил его чуть за угол, к «пятачку», где стояло несколько скамеек, укрыл от глаз жены, опаляя чуть влажноватым и горячим дыханием затылок. Константин почти не дышит, боится, что женщина услышит даже этот тишайший звук, обнаружит их. Однако она спускается с крыльца, даже не подумав осмотреться повнимательнее, и уверенной походкой идёт по дороге в сторону жилых корпусов, не оглядываясь. Если бы она это сделала, то вмиг бы их нашла. Однако миниатюрная фигурка Марии Кузьминичны отдаляется, а вскоре и вовсе исчезает за поворотом, оставляя Рокоссовского с Покрышкиным наедине. Из здания шахматного клуба слышно только мерное тиканье часов в коридорах и тихие постукивания фигурок об доски. Константин шумно выдыхает, желая намекнуть, что его по-прежнему сдавливают чужие руки и надо бы высвободиться наконец, но проблема в том, что взявший его в кольцо объятий Покрышкин не очень-то его слушает — прикасается губами к уху, тихо дыша, и снова произносит фразу не меняющимся голосом: — Костя, постой. — Я стою, — бормочет Рокоссовский, запрокидывая голову ему на плечо и закрывая глаза. Последние действия становятся лишними, и Рокоссовский понимает это только в последний миг — распахивает вновь веки, видит лицо Покрышкина перед собой и эти убийственно спокойные глаза, словно бы он смотрит на нечто абсолютно неважное. На камень под ногами, на маленькую гайку, на какую-нибудь ничего не значащую ерунду. Эти глаза не выражают ничего кроме спокойствия, в них гуляет полный штиль, они даже не двигаются. Только руки, сжимавшие грудь, касаются то ниже, то выше, и лицо как будто… приближается, наклоняется к лицу Константина, отчего он начинает сопротивляться, словно бы приходит в себя от дурмана: — Нет… Покрышкин не слушает его. Он не демонстрирует ни желания, ни нежности (не считая касания), ни радости его видеть. Словно бы они не разлучались на эти долгие десять лет, словно бы и до этого регулярно общались, не говоря друг другу «до свидания». Он продолжает тянуться к Рокоссовскому, берёт его за подбородок, отчего сердце вновь замирает, забившись едва ли не в самый потаённый уголок грудной клетки, словно щегол, и сжимает слегка челюсти в молчаливом приказе «расслабь». И ведь подумать только, он, Покрышкин — всего лишь полковник, а Константин — маршал, но в их отношениях все совсем наоборот. В отношениях нет званий и разницы в возрасте. — Ну, может, не тут хотя бы? Увидят же, — неожиданно стыдливо для себя бормочет Рокоссовский. Покрышкин снова молчит. Он вообще всегда был молчаливым, а теперь что-то особенно, и в точно такой же тишине накрывает губы Константина своими, придерживая его за талию и плечо руками. И даже возразить на этот обезоруживающий выпад нечем, отталкивать бесполезно, глупо. Остаётся только покориться. Всего на минуточку, обещает Рокоссовский себе судорожно, стараясь держаться за эту мысль в голове, пока Покрышкин мягко кусает его в подбородок, целует без лишних «грязных» приемов, забравшись пальцами в его волосы и с каждой секундой стискивая их всё сильнее, почти намертво. И даже в этот миг, когда сбивается дыхание, подкашиваются ноги и безропотно хочется подчиниться ему, его брови нахмурены сосредоточенно, серьезно, будто он не целует, а изучает очередной труд по авиации. Константин не видит этого, но знает, потому что сколько уже раз бывало нечто подобное — и всякий раз он боится посмотреть Покрышкину в глаза. В эти острые, строгие, с едва заметным прищуром и холодным блеском полярных звёзд очи. На сей раз он пересиливает свой страх.