Не взыщи, мои признанья грубы

— А я и не знала, что вы знакомы, — Мария Кузьминична смеётся, хлопнув в ладоши, и ласково журит Константина взглядом своих добрых глаз. — А вот вы, товарищ маршал, мне наврали. Я вас с самого начала заподозрила. — Уж простите меня, я хотел сделать своим появлением сюрприз вашему мужу, — Рокоссовский отвечает ей негромким смехом и подаёт свою тарелку, на которую супруга Покрышкина накладывает ему лучшие куски, что-то приговаривая и постукивая вилкой. Юлия сидит рядом и воркует над неугомонными детьми, затеявшими за столом игру в войну — сталкиваются деревянными корабликами, раскрашенными самолётиками с яркими алыми звёздами. Мирное время. Десять лет прошло, а тема все так же актуальна, и забавы мирными становятся очень медленно. Александр сидит во главе стола, какой-то хмурый, чернее тучи — то ли недовольный тем, что жена пригласила гостей на вечернее застолье, то ли опять погруженный в свои мысли. К салатам он едва притрагивается, и на все попытки Марии Кузьминичны накормить его мечет в неё грозные взгляды, словно Зевс мечет молнии с Олимпа. Видно, что к жене он относится по-своему, привык к ней, может, даже полюбил, кто знает. Опять же — не так, как самого Константина. Совершенно не так. Видеть Покрышкина таким, признаться, совсем не непривычно. Он всегда был серьезным и собранным, а сейчас, разве что, будто обременен какими-то проблемами, отчего не может есть, пить, расслабиться в дружеской компании двух собравшихся семей. Сашу что-то тяготит — то ли он опять скучает по небу, то ли чувствует себя неуютно, ведь Рокоссовский рядом, до него можно дотронуться, можно поцеловать, только жены этого не одобрят. Мучается невозможностью, мучается их присутствием, ворчит мысленно о том, что разве что бабам нужен этот спектакль, но не им. А Константину хорошо сидеть за столом, болтать с Марией Кузьминичной и отказываться от бесконечно предлагаемых ею вкусностей — он наелся, а тут тебе и сладкое просят попробовать, и шампанского подливают. Хорошо Покрышкину, что у него такая супруга хозяйственная. Берег бы, что ли… — Ну, предлагаю тост, — она встаёт со стула, приподнимая в руке бокал, и смотрит на Рокоссовского. — За Константина Константиновича! — Я бы лучше выпил за вашего мужа, — смеётся он, стрельнув глазами в сторону неулыбчивого Покрышкина. — Он что-то невеселый на этом празднике жизни. Так давайте поздравим его с новым назначением, Мария. Александр это заслужил. Константин говорит это не потому что хочет издеваться над Сашей — он справедливо полагает, что хотя бы это должно его развеселить, растормошить, если уж мурлычащий рядом патефон, звук которого они сделали чуточку тише, не помогает. В тесной комнате, за придвинутыми двумя столами, поглядывая в окно, за которым видны другие жилые корпуса санатория — до чего уютно, до чего спокойно… Так могло бы быть, если бы не жены. Рокоссовский внутренним чутьём понимает, что Покрышкин хочет побыть с ним наедине, и взглядом ласковым как бы намекает ему, кивнув на дверь в стороне — за нею, кажется, спальня или кабинет. — Верно, Константин Константинович. Сашенька, за тебя, — супруга Покрышкина осушает рюмку лихо, так быстро, что невольно приходит мысль о том, что она и раньше где-то умудрилась натренироваться, но думать так о гостеприимном человеке нехорошо, и Рокоссовский подхватывает её тост. Они пьют за Сашу, а тот сидит, словно опечаленный именинник, на торжество к которому не приехал никто из гостей. Константин, не имея возможности прикоснуться к его руке под столом, сидящий слишком далеко, всё сверкает ласковыми льдистыми глазами в сторону Покрышкина — ну, погоди, родной, сейчас мы что-нибудь сообразим. Только не сердись. — Мы с Люлю пойдем посплетничать, — Мария Кузьминична подхватывает Юлию за локоть и тянет за собой. — Подышим воздухом, а вы, мужья, не скучайте. Мы же видим, как вам хочется поговорить. Вот ведь женщина — волос короток, а ум долог, и глаз, видать, уже наметан. С таким-то мужем невольно научишься читать людей по взглядам, жестам, потому что по лицу Саши почти невозможно понять, о чем он думает. Константин это по собственному опыту знает. — Не пропадай, мать, — Покрышкин слабо машет рукой и все с тем же угрюмым выражением поднеся рюмку к губам. И сейчас не скажешь, что он обрадован, а ведь уголки губ самую малость приподнялись, немного, а движения теперь менее ленивые. Жены, хихикая и толкаясь, развеселившись от игристого вина, уходят вместе с детьми не сразу — Мария Кузьминична подолгу ищет оставленное где-то часы (неизвестно зачем понадобившиеся ей), а Люлю то смеётся, то недовольно ворчит, дожидаясь её в прихожей. Казалось бы, в комнате кроме них никого, и можно теперь придвинуться к Саше, обнять незаметно за талию и загляну в глаза… Куда там, супруги зорко следят за ними, снуя туда-сюда, до того этим раздражая даже прежде спокойного Константина, что он скрипит зубами. Все оттого, что Саша делается ещё мрачнее, ковыряет толчёный картофель в тарелке вилкой, а в его глазах, потемневших и с жестким стальным блеском, словно отражается сегодняшнее пасмурное небо. И погода чем-то недовольна, причем Рокоссовский чувствует, что именно он является причиной недовольства. Саша не делает попыток заговорить с ним ровно до того момента, пока дверь за Марией и Люлю не захлопывается, забирая вместе с собой отзвук их смеха. В комнате воцаряется напряжённая и гнетущая тишина, пузырьки шампанского поднимаются вверх, лопаясь с шипением, а Саша по-прежнему молчит, опустив веки. — Зачем ты им подыгрывал? — спрашивает вдруг он, и голос у него тяжёлый, как свинец, с нотками злости, будто далёкими отголосками грома. — Я поддерживал атмосферу хорошего вечера, — Рокоссовский тихо подсаживается к нему и кладет ладонь Покрышкину на плечо, поглаживая — будто утешает, извиняется за то, что так долго не мог коснуться и зарядить своим ласковым теплом. — Разве не было весело? — Не было. Мне нет. Заигрывать с чужими женами можешь только ты. — Я не заигрывал. Знаешь, между прочим, видеть тебя весь вечер угрюмым — не так уж и приятно… — Мы скоро поедем. У меня отпуск заканчивается, — сигарета Покрышкина в почти полном мраке горит зловещим красным огоньком. — Когда это? — Рокоссовский словно приходит в себя после долгого сна. Эти дни в санатории рядом с Сашей, поистине райские, полные поцелуев и объятий в тени зарослей сирени — все осыпается в пыль. Константин забыл, что вечным ничто не бывает. — Через два дня, — Александр изучает его лицо внимательным взглядом, будто пытается определить, насколько ему грустно и грустно ли на самом деле. Сам же он совершенно невозмутим. — Это ведь не проблема. Мы встретимся и потом, в других местах, будем друг к другу приезжать… — Константин, я решил, что лучше попрощаться сейчас, чем послезавтра. — Так этот ужин был прощальным? На секунду его поражает самый настоящий ужас — сейчас Покрышкин просто возьмёт и оставит его, вежливо пожмет руку как тогда, в сорок третьем, и исчезнет из жизни навсегда. Но… Так ведь нельзя! Рокоссовский чувствует, как по спине идёт холодок, и стремительно тяжелеют руки, когда он хочет крепко вцепиться в Сашу, как в самое последнее, что у него теперь осталось ценного. Его прошибает пот, и дрожь в конечностях внезапно появляется, а после и усиливается, когда замечает он в глазах Саши прежнее спокойствие, почти безразличие, словно ему абсолютно все равно, словно он специально явился в этот проклятый санаторий, где они провели месяц полного счастья, чтобы потом нагло и так же больно, нацарапав на сердце Рокоссовского гвоздем крест, скрыться. Больше никогда не приходить, и письма его рвать, отправляя в огонь. — Мария не знает, но я думаю, что это так. Покрышкин медленно накрыл его ладонь своей, сглотнув и обдумывая что-то, а Рокоссовский сидит неподвижно, глядя на остатки горячего картофеля в тарелке. Прежде такой вкусный — теперь он отдавал на языке солёным, горьковатым, что хочется сплюнуть. Константин неловко сжимает его пальцы, кивает, будто все разом осознает, но ни слова вымолвить не может. — Не молчи, — гудит Покрышкин над его ухом. Константин так же просил Сашу во время памятного разговор по телефону. — Что потом? — выпаливает он, подняв взгляд на лётчика. — Я не знаю. Саша слабо улыбается и вздыхает, наполняя на сей раз не бокалы, а рюмки. От водки Рокоссовского внезапно начинает мутить и он морщится, чуть отвернувшись. — Пей, — рюмка оказывается рядом с ним, и Константин берет её дрожащей рукой, опрокидывая в себя. Горло и рот обжигает, но он как будто чувствует себя легче. — То есть послезавтра прощаться мы не будем? — Нет. Не будем. Послезавтра — снова расставание. Судьба, только было выровнявшая отношение к Рокоссовскому, снова швыряет его в грязь, словно непутёвого щенка, а он захлебывается в грязи, но упорно лезет из лужи. Они тихо пьют, сидя за столом. Константин молчит, обдумывая все сказанное. Саша не будет разрываться между семьёй и ним, как и сам Рокоссовский этого не желает. При всей их обоюдной симпатии, при всей страсти они скованы кандалами обязанностей, неподъемных и со сломанным замком, открыть который невозможно. Пути к отступлению отрезаны, и они сделали выбор двенадцать лет назад, в сорок третьем году, после Сталинграда. Константину кажется, что теперь ничего не поменяется. Ничего и никогда. И Саша останется таким же ребёнком по сути, который делает больно своими словами или поступками, но сам так не считает. Хотя, пожалуй, он не ребёнок. Он — человек долга, повинуется ему, потому что знает, что по-иному просто невозможно. Если бы Покрышкин вдруг изменил своим словам — он бы уже Покрышкиным по сути не являлся. По крайней мере, не таким, какого любит и всегда любил Рокоссовский и с которым он вынужден будет в скором времени разойтись. Он не спрашивает у Саши, зачем тот затеял всё это заново, зачем объявился и потревожил его, влюбил в себя, переворошил в душе воспоминания. Константин ему даже отчасти благодарен за это. За то, что все их беседы, все их письма друг другу слово в слово отпечатались на внутренней стороне его черепной коробки, словно их вывели раскаленным железом — никогда уже не сотрутся. Кажется, что после всех этих часов ленивых разговоров, улыбок, прежних мечтаний ещё десять лет сможешь жить без боли в сердце. Если вспоминать пореже. — Я жалею, — Рокоссовский откидывает голову назад и смотрит вверх, на горящую люстру, — что в сорок третьем так просто тебя отпустил, Саш. Даже писем не писал, помнишь? Помнишь, как Кульчинский нас застал? Он потом… ничего не сказал мне. Я видел, что у него так и вертится на языке вопрос, что он любопытный от природы. Алексей — хороший человек, верный. Может быть, поэтому о нас слухи так и не пошли. — Может быть, — Покрышкин, прикурив от его папиросы, лениво щурит глаза. Как всегда немногословный, серьезный, спокойный в любой ситуации. Почти в любой, но не в такой, где Константин берёт инициативу. — И ты зашёл на следующий день ко мне в избу, сказал, что улетаешь. Помнишь, Саш? Я помню. С ума тогда чуть не сошёл. Стреляться даже хотел. Глупо? Глупо, я же вижу, как ты смотришь. Удивительно, но плакать почему-то больше не хочется. Только горькая, какая-то смятая улыбка появляется на губах, и Покрышкин отвечает ему такой же — неловкой, будто виноватой. Послезавтра они прощаться не будут, так почему же не сделать этого сейчас. Константин оглядывает Сашу, вспоминая, каким красивым он был тогда, десять лет назад, да и сейчас красивый, повзрослевший, и угрюмости у него с возрастом, вроде, чуть поубавилось. Плакать не хочется. Смотришь на Покрышкина, и слёзы сами собой отступают, потому что в глазах напротив, в которых серого больше, чем голубого, которые резать могут как нож, Рокоссовский видит молчаливое, но ласковое «не плачь, Костенька, не нужно». Он бы и так не заплакал. — Что ты опечалился? — слышит Константин вдруг голос Саши. — Я же прилетать буду. Он старается говорить бодро, без тени грусти, чтобы не было похоже, что его заставляют. Видно же, что Покрышкин любить вот так вот постоянно, в отличие от самого Рокоссовского, не может. Привык приходить и уходить, мчаться на своём самолёте из города и в город, оставляя семью. Для них это неудивительно, не страшно, а для Саши слишком трудно, должно быть, слишком раздражающе уже звучат просьбы Константина звонить и писать почаще — мол, что ты привязался ко мне, прилип как банный лист? Месяц виделись, и хватит. И Рокоссовский, через силу, через щемящее чувство в груди, улыбается и смеётся в ответ. Конечно, конечно же ты прилетишь, Саша. Ты всегда держишь своё слово. Покрышкин предлагает выйти наружу, потому что в комнате уже надымлено и курить лучше на улице, но Константин в последний момент, когда они уже выходят из-за стола, чтобы направиться в прихожую, молнией бросается к лётчику и обнимает его, вцепившись руками в крепкие плечи. Он целует Сашу в горящие после выпитого щеки, опалив нечаянно своим собственным дыханием, и сквозь поцелуи шепчет виноватое «прости, прости меня, милый». Ну не может он без этого жить — хоть год пройдёт, хоть два, но дождётся Покрышкина. Дождётся для того, чтобы вновь его проводить — через месяц или через два ничтожных дня, которые прогорят быстрее, чем ему хочется. Может быть, в этом запутанном клубке судеб Рокоссовский и чувствовал себя жертвой, однако уж точно не сейчас. Пусть Саша опять отпустит его, вырвет из своего сердца, вычеркнет имя, как Константин постоянно вычеркивал его, однако… Оба они знают, что всё вернется на круги своя. Рано или поздно. Их дороги ещё будут сходиться и расходиться, они ещё вдоволь надарят друг другу подарков на день рождения, будут слать друг другу письма, и неважно, что те порой окажутся холодными и короткими. Лёд растает, и строчки снова польются бесконечной рекой — кривоватые из-за дрожащей руки, что их писала, с размашистыми подписями в конце, и рябиной ещё долго будут пахнуть почтовые конверты, бережно хранящиеся в кабинете у Покрышкина. Много, много лет. Их будто бы застигает врасплох скрежет замка. Жены вернулись с детьми. Рокоссовский спешит в прихожую, чтобы сразу же подхватить там Люлю и сообщить ей, что пора возвращаться к себе. Мария Кузьминична ещё пытается отговорить их, но Константин непреклонен, а жена с ним как всегда не спорит. Перед тем как уйти, он бросает взгляд на Покрышкина, стоящего в прихожей рядом с провожающей их супругой и скрестившего руки на груди, точно молчаливый страж, не выдающего своих мыслей даже лицом. Прощаются они всё так же в безмолвии, обменявшись сухими кивками, но ещё потом, отвернувшись, одними губами шепчут друг другу неслышное и болезненно-тяжелое «до свидания».