time to float (isn't it?)

      Это был ясный день с горящим солнцем и безоблачным небом; день, каких в Хокинсе можно было встретить предельно редко. Индиана — теплый штат, и славится своими жаркими летними днями, но их тихий провинциальный городок словно продрог в вечной осени и прохладе. Конечно, в Хокинсе теплое лето, но недостаточно, чтобы ощутить на коже липкое, обжигающее солнце, как здесь, в Дерри, потому сейчас Майк и наслаждается каждой минутой этого отличного, прогретого до предела дня.       Солнце сегодня не палит нещадно и не оседает в горле сухостью, а мягко греет своими тёплыми лучами, будто обнимая. Нагретый воздух не кажется расплавленным; он не выжигает легкие, и можно дышать свободно, что Майк Уилер и делает, ведя свой велосипед вниз по Канзас-стрит, мимо церкви на пересечении с Нейболт, прямо к дому Эдди Каспбрака. На 29-й дом он не глядит, будто намеренно избегая его взглядом, всем своим существом, а сворачивает на Вторую Роуд, надеясь, что этот путь будет для него безопасней от всех кошмаров, что случились в доме номер 29.       Отправиться к Эдди было спонтанным решением. Настолько спонтанным, насколько и детально продуманным, взвешенным и принятым почти единогласно. Ричи хотел пойти с ним, да и Дастин против этой идеи не был, но в итоге он едет на велосипеде сейчас один, сам не понимая, почему. Эдди едва ли его ждёт, ведь он не такой уж и близкий друг, но Майк не может отрицать, что его будто что-то толкает в спину, настойчиво нашёптывая, что он делает всё правильно. Возможно, что виной всему то, что он не живет здесь, в Дерри, постоянно, а потому и ощущает эту необходимость не распадаться, а продолжать держаться вместе. Возможно, потому, что он уже знает, что именно означает — столкнуться со смертельной опасностью, с кровожадным монстром. Возможно, что он понимает, что нельзя терять сейчас друг друга из виду, нужно продолжать быть в этом всем вместе.       Сворачивая на очередном перекрёстке, Майк хмурится; людей на улице почти нет, да и машины ему по пути не встречаются, и создаётся впечатление, будто Дерри уснул, будто он сгорел, как сгорел когда-то клуб Чёрное Пятно в его пределах, и теперь здесь пусто. Никого не осталось. Поджимая губы, Майк крепче сжимает пальцами руль своего велосипеда и медленно выдыхает, надеясь успокоить пузырящийся внутри страх. Дом Эдди на следующем повороте, и это значит, что бояться нечего. Наверное, после того, что они сделали в доме на Нейболт-стрит, бояться можно было совсем немного, но меньше — они смогли отбиться от Оно.       Подъезжая к уже знакомому дому семьи Каспбрак, Майк выдыхает; он и не заметил, как задержал дыхание. Теперь ощущение полного одиночества стирается, он даже начинает замечать людей — соседей, поливающих из шланга газоны на своих участках и развешивающих только постиранное белье на веревках своих сушилок. Он оглядывается, сбавляя скорость, смотрит на жителей Дерри, живущих своей спокойной беззаботной жизнью, и не понимает, как те могут отгораживаться от происходящего в городе.       Он тормозит свой велосипед у подъездной дорожки и облегчённо выдыхает, когда не замечает машины миссис Каспбрак нигде поблизости. На какую-то долю секунды ему кажется, что, возможно, и Эдди дома тоже не будет, возможно, что Соня забрала сына с собой в больницу на очередной осмотр, или он отправился куда-то, быть может, на встречу с кем-то из Неудачников или ещё куда-то. На долю секунды Майк тормозит себя, задумываясь, насколько необдуманный поступок совершил, просто приехав, не удосужившись даже позвонить, но почему-то вид лежащего под деревом велосипеда Эдди, с чуть вывернутым в сторону рулем и передним колесом, будто смиряет в нём этот панический порыв. Каспбрак должен быть дома, Майк уверен в этом так же, как в том, что его приезд сюда — это больше, чем просто спонтанное решение.       Подкатывая свой велосипед к небрежно оставленному велику Эдди, Майк опускает его на подсохшую траву, не заботясь о том, чтобы выставить подножку или просто привалить его к стволу дерева. Это едва ли сейчас имеет значение.       В первый раз было проще, думает он, оглядывая дом Каспбраков и облизывая пересохшие губы. В первый раз он был не один, а с друзьями, он был с Ричи, который с лёгкостью мог унять это волнение своим глупым трепом. Он был с Дастином и Уиллом, которые одним своим видом напоминали о доме в этом чужом городе. Сейчас же Майк один, и та неуверенность, сопровождающая его весь путь от городской площади до дома Эдди, вновь вернулась, напоминая ему едким голосом противного клоуна о том, что его здесь не ждут.       — Ей богу, Балабол, если ты приехал, чтобы сболтнуть что-то ещё про мою...       Вышедший на порог дома Эдди замирает неловко, прижимая к груди гипс, и хмурится, явно смущенный чем-то, а Майк подходит ближе, ещё более неловко вскидывая руку в приветствии.       — Я подумал, что это Ричи, — опуская взгляд себе под ноги, бормочет Эдди. — Извини.       — Не так уж и сильно мы похожи, — Майк улыбается ему дружелюбно и оглядывает его с головы до ног.       В последний раз он видел Эдди здесь же, у его дома, когда Соня кричала на них всех, а Каспбрак прижимал сломанную руку к груди и, понурив голову, хлюпал носом, стараясь не расплакаться то ли от едких слов матери, то ли от ужаса, что увидел в доме на Нейболт. Майк помнил его таким; испуганным и разбитым, и, даже находясь в больнице и слушая слова Билла о том, что Эдди уже лучше, он не мог стереть из памяти именно этот образ. Сейчас же, оглядывая Каспбрака с головы до пят, Майк облегченно выдыхает — испуганным тот не выглядит, по крайней мере, не таким, каким его запомнил Уилер, как и разбитым тоже — все царапины на лице и коленях уже затянулись, рука не висит небрежной культей, а затянута в чистенький гипс. Эдди выглядит хорошо, только, может быть, совсем немного одиноко.       — Что-то случилось? Если Билл решил вновь пойти в тот дом, то… — Эдди говорит быстро, почти запинаясь, и Майку кажется, что тот ждал, что Денбро или кто-то из ребят придёт к нему с этим разговором. Но, видимо, пришёл только он, Майк, и то совсем по другой причине. По причине, неизвестной даже ему самому.       — Он хотел пойти, когда тебя только увезла мама, — пряча руки в карманах, произносит Майк, проходя вслед за Эдди вглубь дома. — Они с Ричи поссорились из-за этого. Теперь, вроде как, никто не общается ни с кем.       Кажется, Эдди хочет что-то на это сказать, возможно, даже разразиться тирадой, к которым Майк никак не может привыкнуть, но поспешно прикусывает губу, проглатывая слова. Эдди понимает — Уилер видит это в его глазах — он понимает, что именно имеет в виду Майк, и потому молчит. Они и впрямь перестали друг с другом общаться. Наверное, последним, кого из Неудачников видел Каспбрак, был Билл, тогда в больнице.       — Так уж не все, — Эдди потирает здоровой рукой висок, чуть хмурится и кивает в сторону кухни. Майк понимает, что тот имеет в виду, произнося подобную фразу, и пусть, в какой-то степени она горчит на языке, он совсем немного, но улыбается.       — Мы с Ричи живем в одном доме, — поясняет он. — Нам приходится это делать. Он, конечно, старается нас избегать, потому что мы разделяем сторону Билла, но…       Эдди тормозит его резким движением руки, вздергивает брови в вопросе, и Майк рассказывает ему о ссоре, которая произошла после того, как Соня увезла его в больницу. Рассказ этот не занимает много времени, и он не удивляет Эдди; тот пару раз перебивает расспросами о ребятах, ответов на которые у Майка нет — он тоже никого с тех пор не видел, кроме кузена, с которым живет под одной крышей. Он упоминает о том, что хотел еще заглянуть к Биллу, но уверенности в том, что сделает это, у него нет. Он говорит об этом Эдди, и тот понимающе кивает; он тоже хотел бы увидеться с Денбро, но тоже не знает, когда у него это получится. Не из-за матери, которая запрещает ему видеться с Биллом, да и со всеми его друзьями, но из-за Оно, о котором Денбро точно заговорит.       Кажется, Майк, наконец, начинает понимать; они все будто раскиданы по разным сторонам, и эти небольшие попытки, которые он совершает сейчас с Эдди и хотел совершить с Биллом, и которые Уилл и Дастин делают, проводя время с Ричи у игровых автоматов, это именно то, что как-то удерживает их, словно нитка скрепляет. Они не полностью одиноки, они ещё держатся вместе.       — Как твоя рука? — спрашивает Уилер, кивая на гипс Эдди. Тот чистый, за исключением большой, жирно выведенной надписи «Лузер» на нём, и это вновь напоминает Майку, насколько мальчик выглядит одиноким сейчас.       — Чешется, — произносит Эдди, пальцами почёсывая у края и хмурясь. — Мама говорит, что есть возможность того, что после того, как его снимут, рука может не разогнуться. Закоротит локтевой сустав или что-то в этом роде.       — Может быть, — пожимая плечами, отвечает Майк, не уверенный, можно ли этому верить. Скорее всего, можно, ведь это говорит взрослая женщина, а взрослые зачастую знают, о чем говорят, и потому он запоздало кивает, думая о том, как в детстве, когда ему было пять, он сломал два пальца на руке. Мама тоже ему что-то говорила, но он не помнит, что именно это было, может, она как раз говорила об этом, о том, что пальцы могут не разогнуться.       Он так и продолжает смотреть на гипс Эдди, и какая-то неуловимая мысль крутится в его голове, какая-то фраза щекочет кончик языка, но Майк никак не может уловить их, наверное, он даже не старается особо, продолжая просто тихо разглядывать его и его руку.       — Тебе подписать? — спрашивает он чуть смущённо и без задней мысли, кивая на гипс и чуть улыбаясь. Он предлагает, думая о том, что Эдди будет приятно, но тот стушёвывается, глядит на надпись, оставленную кем-то другим на его гипсе, и неопределенно пожимает плечами.       — Грета Боуи уже подписала, — недовольно бурчит он, отчего Майку хочется рассмеяться — Эдди выглядит забавно, ворча на подобные пустяки, и Майк тянется к маркёру, оставленному у края стола.       — Ну, я не Грета Боуи, — он склоняется над гипсом, почти нависая над столом, и ощущает взгляд Эдди на себе.       Тот пристально смотрит, оглядывает предельно медленно взглядом линию волос, спускается по кривой носа вниз и глядит на ресницы, на бледные веснушки на щеках. Наверное, он думает о том, как сильно Майк похож на Ричи — все в их компании думают об этом, Уилер не настолько идиот, чтобы игнорировать этот факт, — но сейчас ему неприятна эта мысль. Сейчас ему хочется, чтобы Эдди замечал не сходства, а различия.       Возможно, тот именно так и делает, вглядываясь так настойчиво, что это внимание начинает почти обжигать и мурашки гнать по коже, пока Майк выводит короткое пожелание о выздоровлении на гипсе Эдди, рисует там неровную мордочку какого-то существа и оставляет свою подпись.       — Спасибо, — выдавливает из себя Эдди и смущенно опускает взгляд от лица Майка на свеженаписанную надпись. Его щеки горят румянцем, не столь явно выделяющимся в полумраке кухни, а его смущение сменяется довольством, когда он вглядывается в надпись, и Майку кажется, что именно для этого он должен был оказаться здесь. Именно для того, чтобы Эдди Каспбраку не было так одиноко.       Уходит он от Эдди ближе к обеду, как и обещал ребятам и миссис Тозиер — та ждала за столом всех мальчиков и строго указала, что, если кто-то опоздает, может остаться без абрикосового пирога на десерт. Майк не особо любил абрикосовые пироги, но это скорее по причине того, что Карен их не готовила, чем от того, что ему не нравился вкус, а потому пропускать десерт не хотел. Возможно, этот абрикосовый пирог смог бы изменить его мнение и стал бы любимым лакомством.       Он отъезжает от дома Эдди, когда солнце еще греет и прилипает к коже, и того страха и беспокойства, которые чувствовал на пути к Каспбраку, больше не ощущает. Кажется, будто эта недолгая встреча затянула немного их пропасть и вновь сцепила их вместе. Задумываясь над тем, ощущают ли сейчас подобное Уилл с Дастином, проводя время с Ричи, Майк задерживает свои мысли на Байерсе. Возможно, с этими мыслями он ещё и ощущает волну стыда, благодарный, что Уилл не поднимает разговора об их отношениях. Майк не знает, какие теперь у них отношения, и его это пугает, как пугало бы любого мальчишку, как, наверное, пугает и самого Уилла.       Наверное, это было спонтанное желание — поцеловать тогда Байерса, — подпитанное расшатанными эмоциями и нестабильным состоянием. Наверное, Майк совсем немного, но жалеет об этом, потому что хотеть этого — не нормально. Потому что в Хокинсе он и без криков в спину “Педик”, не нормальный. Потому что в Хокинсе — городке, наверное, меньше чем Дерри, — тяжело быть не нормальным.       Легкость от компании Эдди улетучивается, сменяясь тяжестью мыслей, от которых Майку хотелось бы сбежать, укатить на своем велосипеде подальше и не возвращаться к ним, но они не скачут по пятам, они глубоко в нём и сбежать от них не получается. Стискивая пальцами руль, Уилер сворачивает на Канзас-стрит, вскользь бросает взгляд на протянувшуюся улицу Нейболт, и хмурится сильнее, припоминая Оно — то, что намного страшнее мыслей о жителях Дерри и Хокинса, кричащих вслед грубое “Педик”.       Он встряхивает головой, вглядываясь в конец Канзас-стрит, где расположился Мемориальный Парк Дерри, и думает, что сможет доехать до него минут за двадцать, а потом еще минут через двадцать и до “Алладина”, где его ждут друзья.       — Майк?       Тихий робкий голос разносится вниз по улице, прямо с холмов, на которых расположился дом Каспбраков, и теряется в ветвях деревьев, гонимый ветром прочь. Майк тормозит свой велосипед, оборачивается растерянно, с мыслью, что ему могло послышаться, но никого не находит. Голос этот — девчоночий, тонкий и знакомый, что Майк на мгновение думает, что его зовет Беверли, но он не видит её нигде поблизости, да и запоздало понимает, что у Бев голос другой. Почти такой же, но все-таки другой.       Уилер крутит ошарашено головой, оглядывает пустую улицу и щурится на яркое солнце. Здесь никого нет; ни единой души, кроме него, замершего посреди дороги на своем велосипеде, и легкого ветерка, шелестящего кронами деревьев и подгоняющего дорожную пыль. Майк думает, что ему могло послышаться, что его попросту никто мог не звать, но он знает, что он слышал. А слышал он голос, и голос этот был знакомый.       Он сжимает руками сильнее руль, ставит ногу на педаль и уже собирается оттолкнуться и поехать, когда всё повторяется.       — Майк...       Ощущая, как неприятные мурашки ползут вверх по спине вдоль позвоночника, мальчик оборачивается. Он вновь намеревается уехать, потому что это может быть Оно, это может быть клоун, выбравшийся из своего колодца под домом 29, но едва Майк ставит ногу на педаль, воздух в его легких застревает. Ему кажется, что он вообще больше не дышит.       — Майк, не уезжай…       Это была она, Майк мог поклясться в этом. Даже спустя двадцать с лишним лет он будет уверен, что видел тогда, на этой пустынной Канзас-стрит, именно её. Именно Эл в своем розовом, испачканном в грязи и пыли платье, с его старой, накинутой на её худые плечи, толстовкой и с выражением на лице таким, какое он запомнил — полным грусти и печали. Это была она, и Майк почти задохнулся, почти чуть не свалился с велосипеда в попытке броситься к ней.       — Эл!       С трудом выпутавшись из педалей и колес, он вновь поднимает взгляд на девочку, боясь, что той уже нет, что она вновь растворилась, как той ночью полгода назад, но она всё ещё здесь. Всё ещё стоит посреди улицы, глядя на него, спешащего к ней ближе.       — Эл, я так рад! Я думал, что ты умерла, я…       Майку кажется, что он задыхается, пытаясь сказать сразу всё, что ощущает. Слова наскакивают друг на друга, и Уилер едва не захлебывается ими, когда сжимает плечи Эл своими пальцами. Он жадно оглядывает её, ощущая, что сейчас попросту расплачется как девчонка от переполняющих его счастья и облегчения, от чистой радости, что она вновь здесь, что он вновь может держать её за руку.       Наверное, так бы и случилось, если бы Эл вновь не подала голос, отвлекая его от этих мыслей.       — Майк, — зовет она снова, поднимая руку и касаясь пальцами его щеки — наверное, он всё-таки расплакался, а она теперь утирает его слезы. И он улыбается ей, ожидая увидеть привычную робкую улыбку в ответ, но получая лишь взгляд, полный смятения.       — Дастин будет так рад вновь тебя увидеть! И Лукас тоже! — продолжает он говорить и говорить, то обнимая её, то вновь отстраняя, чтобы убедиться, что это всё ещё она. — Мы думали, что потеряли тебя. Мы думали, что…       Ощущая, как сердце в груди подскакивает к горлу, как радостный трепет пузырится в грудной клетке, Майк переводит дыхание, наконец, позволяя себе жадно вцепиться взглядом в Эл, тихонько стоящую прямо перед ним. Она будто бы и не изменилась, такая же, какой запомнил её Майк в ту, последнюю ночь. Такая, какой он целовал её — спонтанно и подтапливаемый эмоциями, — как целовал недавно Уилла, тоже спонтанно, и подтапливаемый эмоциями, — и воспоминания сыплются на него, внезапно все те, которые он так тщательно скрывал в себе, все те, которые делали ему больно, потому что он думал, что Элевен умерла.       И он обнимает её крепко, жмет порывистый поцелуй в уголок её рта и думает, секундно думает о том, что теперь определенно будет всё хорошо, не только с его потенциальными криками в спину, но и с Оно, если она здесь.       — Пойдем, — он тянет её за руку к своему велосипеду, и Эл послушно следует за ним, как всегда следовала прежде. — Я познакомлю тебя со всеми, они будут очень тебе рады и…       — Друзья не лгут, Майк, — её голос всё такой же тихий, когда она произносит это, и Уилер сначала даже не слышит её, но, когда она тормозит, то ему тоже приходится остановиться.       — Что? О чём ты…       Это накатывает волной; дико начинает стучать сердце в груди и воздух вновь застревает в легких, но уже по-другому, уже с привкусом желчи на языке. Становится страшно, потому что Майк оглядывается и не видит ничего, кроме пустой улицы, своего велосипеда, оставленного в нескольких шагах впереди, и девочки, которую потерял чуть больше полугода назад. Он хочет освободить руку, отпустить её ладонь, которую сжимал, и обернуться к ней, но у него не выходит — пальцы сдавливает будто тисками и кожи касается не теплая детская ладонь, а широкая, обернутая в белую перчатку лапа.       — Кое-кто явно не будет рад, верно, Майк? — голос Эл искажается, подобно расстроенному инструменту, и фонит, меняется на грубый, хрипловатый и приторно-сладкий голос Оно.       У Майка, кажется, холод прокатывается большущей льдиной по внутренностям, когда он, оборачиваясь, видит рядом с собой клоуна. Тот мертвой хваткой стискивает его запястье, растягивает губы в улыбке, оборачивающейся в оскал, и парализующий страх проходит, когда Майк видит зубы. Он видит сотни акульих зубов и вырывает руку из захвата как раз вовремя — челюсти Пеннивайза щелкают прямо у его запястья, но больше он не смотрит, несясь со всех ног к своему брошенному велосипеду.       Наверное, он сбегал с мыслью, что умрет, так и не доехав до друзей. Наверное, он сбегал с мыслью, что клоун так и продолжает держать его за руку. Наверное, он сбегал с мыслью, что ему просто повезло, как не повезло младшему брату Билла, потому что его руку Пеннивайзу удалось откусить.       Он не оборачивается, пока мчит вниз по улице к Мемориальному Парку, но позволяет себе взглянуть назад, когда замечает первых людей в пределах парка. Никого позади не оказывается, но скорости он не сбавляет, пока не доезжает до кинотеатра, где его встречают знакомые лица друзей.       — Майк, что… — его под руки ловит Дастин, когда он сваливается с велосипеда, задыхаясь от накатившего разом ужаса. Уилл и Ричи подходят к нему тоже, облепляя почти вплотную, и Майк, наконец, чувствует себя в безопасности, он, наконец, перестает ощущать на своей руке хватку клоуна.       — Я видел Оно, — выдыхает он и заходится хрипловатым кашлем. — Оно, и… Её, Дастин. Я видел её тоже.       И он плачет, уткнувшись Хендерсону в плечо, потому что сказать он больше ничего не может, а образ Эл, живой Эл, так внезапно душит, как и осознание того, что он мог не доехать сюда, что он мог не вырвать руку. Что он мог умереть.