Особняк

Шаркающий отзвук шагов эхом уносился вверх, сливаясь с вновь появившимися переливами фортепианной мелодии и воем призрака, оставшегося в стенах библиотеки. Мерно вздрагивающее от загнанного дыхания Бакуго пламя свечи отбрасывало пляшущие тени на серые стены, привносило немного тепла и надежды в чуть померкшую от всего произошедшего душу. Было практически путеводной звездой во мраке безумия, плотной пеленой укутавшего стены этого дома. Ступеньки сменяли друг друга с однообразием будней, и пару раз Бакуго едва не оступился, опасно покачнувшись и в последний момент привалившись, как оказалось, к чуть шершавой холодной стене. От контраста температур и без того сбившееся дыхание вовсе замерло на пару мгновений, зато боль в израненном теле начала медленно утихать, а разум стал кристально ясным. Всё ещё подрагивающие, ноги несли Бакуго уверенно и неотвратимо, повинуясь чёткому гласу сознания. Сердце в груди трепетало в сладком и иррациональном предвкушении, практически пело, как маленький комок жёлтых перьев, запертый в непрочную клетку треснувших рёбер. Новая дверь выросла из мрака слишком неожиданно, и Бакуго едва не налетел на неё, сосредоточившись на собственных чувствах и ощущениях. Прочная преграда из цельного дуба была крепко заперта на ключ, а замочная скважина рождала смутные и смазанные воспоминания о двери, ведущей на второй этаж. Пальцы Бакуго почти что на автомате потянулись к карману штанов, выуживая из тёмной ткани старый ключ, который с тихим стуком металла о металл идеально подошёл к замку. Оглушительный щелчок, и фортепианная мелодия зазвучала во всей своей красе, лилась пением горного ручья, унося на своих волнах замутнённое сознание. В такт музыке раздавались ритмичные шаги, и Бакуго, наконец, уверенным движением руки распахнул двери настежь, окунаясь, казалось, в совершенно другой мир, вокруг него что-то закружилось, он будто бы начал тонуть, и, проходя сквозь бескрайнюю давящую толщу кристально чистой воды, вынырнул по другую сторону двери, так и не перешагнув порог самостоятельно. Комната мало чем отличалась от прочих: всё та же лепнина и гобелены, массивные портьеры на окнах, но белоснежное отполированное фортепиано мгновенно приковало к себе внимание Бакуго, который лишь спустя пару мгновений перевёл свой взгляд на двух обитателей третьего этажа. То были уже не дети, но два стройных юноши, которые целиком и полностью сосредоточены на своём занятии. Пианист, играющий и вкладывающий всю душу в мелодию, был красив, его двухцветные волосы ухоженными прядями обрамляли лицо, а зеленовласый танцор, закрыв глаза, целиком отдался танцу, завораживая плавными и выверенными движениями. Оба юноши были прекрасны, а на их шеях поблёскивали одинаковые кулоны. Всего секунда – и красные глаза расширились в ужасе: руки пианиста и ноги танцора покрывала кровь, они были будто сломаны, сквозь порванную одежду виднелись рваные гнойные раны, в комнате находились два изувеченных трупа, кожа которых шла нарывами и местами лопалась. Один привалился к клавишам, будто умер во время игры, а второй лежал, словно упал прямо во время танца… Но стоило Бакуго моргнуть – как видение пропало, и он снова увидел двух юношей, но теперь они заметили его присутствие, лица их озарились узнаванием, неверием, а затем счастьем и облегчением, они с радостными улыбками бросились навстречу. Бакуго не смог удержать нервную дрожь и липкий пот, пробежавший по позвоночнику. Но спустя пару секунд радость и облегчение затопили его сердце, и он протянул руки к своим мальчишкам, что теперь доверчиво прижимались к его телу. На лице пианиста был такой знакомый и ставший родным уже ожог, а на руках танцора виднелся завораживающий узор из шрамов, которые оба юноши получили в один злополучный день. На глаза навернулись слёзы, которые он не хотел никому показать. Имена сами собой всплыли в памяти. – Шото, Изуку, я вернулся, – самодовольная усмешка расцвела на губах Бакуго, а душа его, наконец, успокоилась. Хотелось забыть обо всём и сполна насладиться радостью встречи, но осознание действительности отрезвляло, ударяло в голову волной напряжения. – Мы скучали… Так скучали по тебе! – На глазах Мидории стояли слёзы, руки, которыми он крепко обнимал Бакуго, подрагивали, счастливый и радостный смех звонкими колокольчиками разнёсся по комнате. – Я так ждал, верил, и каждую ночь слышал будто бы твои шаги, и сердце замирало. Знал, что ты придёшь, что перешагнёшь порог и обнимешь нас, и это придавало сил. Я так рад, я счастлив, что ты, наконец, теперь с нами. – Голос Мидории оборвался, и он отчаянно прижался к груди Бакуго, будто ещё не веря до конца, что они теперь вместе, что мучительное ожидание окончено. Тодороки же лишь взял Бакуго за руку и сплёл их пальцы в замок, показывая, что отныне они будут неразлучны.

***

Молодой господин бежал по лестницам вниз, его дыхание сбилось, пару раз он едва не упал, но вовремя смог ухватиться за резные поручни. В левой руке он сжимал уже смятое, короткое письмо, отосланное полицией, где говорилось о том, что дом его доброго друга, графа Тодороки, сгорел, и выжили всего двое мальчишек, сумевших вылезти из смертоносного пламени. Говорилось о том, что эти мальчишки должны были прибыть к нему. Катсуки, наконец, вбежал в холл, тут же натыкаясь взглядом на двух маленьких детей, познавших такие горести, которые не должны были выпасть на их долю. Мальчишки были худыми, их закопчённые дымом и копотью лица блестели от слёз, и сердце господина дрогнуло. В письме следователь пояснил, что второй мальчик – зеленоволосый сын экономки, Мидория Изуку – вытащил своего друга из огня, но его руки сильно пострадали. У самого юного господина Тодороки был ожог на лице от упавшей на него портьеры. В полиции надеялись, что он позаботится о детях. Только при осмотре мальчишек врачом, вызванным специально на дом, молодой господин смог увидеть небольшие метки судьбы, располагавшиеся на руках пострадавших. Сердце Катсуки дрогнуло и затрепетало с новой силой. Трёхлистный клевер. Собственный символ, будто бы выжженный на коже, начал чесаться и болеть. Красные глаза в шоке расширились, грудь сдавило тисками, а глупая душа пела, почувствовав родственные. Невозможно. Сладко. Неправильно. Истинно. Подрагивающими ладонями Катсуки нежно и невесомо прикоснулся к рукам обоих мальчишек, проводя по меткам самыми кончиками пальцев, и улыбнулся светло и облегчённо, будто острогранный камень упал с его нагруженных плеч. Мальчишки, хоть ничего пока и не понимали, настороженно заглянули в его глаза, но не отстранились. Катсуки, повинуясь неожиданному порыву, взял в свои тонкие и холёные ладони чужие руки, переплетая длинные пальцы с пальцами детей, шепча: – Теперь всё будет в порядке, верно?

***

Звон часов стал в это мгновение ушатом ледяной воды, вылитой прямо на голову. Часы, стоящие на небольшой полочке напротив входной двери, пробили четыре раза. Четыре утра. Почти рассвет. Только сейчас стало заметно, что за окном начинала заниматься заря. Весь воздух будто выбило из лёгких, сердце замерло в ужасе, а в груди похолодело. Они могли не успеть. Беги до восхода солнца, иначе погибнешь! Строчка из дневника огненными письменами зажглась на внутренней стороне век. Бакуго среагировал почти мгновенно – он схватил за руки своих мальчишек и буквально потащил их вниз по лестнице, закричав, что им следует немедленно покинуть дом. Позади них дверь с громким хлопком закрылась, и все почувствовали, давление временной спирали, которое исчезло спустя мгновение. Будто океан схлестнулся за их спинами и исчез. Резкая боль в скуле заставила выдохнуть и остановиться на месте. Библиотека. А в ней полный бушующей ярости призрак бывшего друга, и он непременно попытается их задержать. Свеча погасла, и Бакуго, замахнувшись, бросил канделябр в ту сторону, где ощущалось присутствие Шинсо. – Чёрт. Шото, Изуку, заткните уши, постарайтесь ничего не слушать и бегите отсюда, ясно? – немного растерявшиеся найденыши кивнули и поспешили к выходу, однако призрак не медлил – порывы потустороннего ветра мешали им добраться до заветной двери, колыхали страницы разбросанных повсюду книг. Шинсо будто возник из ниоткуда, потянулся холодными скрюченными пальцами к горлу Бакуго, а губы его озарила торжествующая усмешка. – Убью тебя – погибнут все, верно, Катсуки? – ледяные руки сомкнулись на беззащитной шее, отрезая доступ кислороду. – Тебе ни за что не успеть до рассвета, солнце почти взошло! Ты опоздал! – полный ликования хрипловатый смех пронёсся эхом по библиотеке, зазвенел погребальными колоколами, отражаясь от потолка, и затерялся в недрах проклятого дома. В голове Бакуго что-то щёлкнуло, а перед глазами возникла мутная пелена, сквозь которую он с трудом мог разглядеть собственные пальцы, что обхватывали чужие, вцепившиеся в горло. Тихое шипение и незаметный почти дым исходил от места соприкосновения давно мёртвого с живым, и Шинсо взвыл от боли, не понимая, что произошло. Времени на обдумывание причин этого странного происшествия не было, и Бакуго решил действовать. Он бросился бежать прочь из злополучной комнаты, на ходу подгоняя Тодороки и Мидорию, которые остались ждать его возле дверей. Калейдоскопом мелькали в сумерках бесконечные, казалось, коридоры, картины и фрески. Топот ног эхом проносился по этажу, вторя бешено стучащим сердцам бегущих людей. «Только бы успеть, только бы успеть» – эта мысль, как заевшая виниловая пластинка, крутилась в голове Бакуго. Полные злобы крики призрака только подстёгивали к бегству, зачастую Бакуго приходилось уворачиваться от летящих в него предметов или с помощью взрывов отражать удары, чтобы прикрыть бегущих следом мальчишек. Однако небольшой ледяной щит, созданный Тодороки, стал для Бакуго полнейшей неожиданностью, с которой было решено разобраться позднее. Показались знакомые до мелочей спасительные двери террасы. Всего десяток шагов, несколько новых атак, и вся группа оказалась в застеклённой комнате, где стало ясно – они не успевают, ведь солнце вот-вот покажется из-за горизонта. Времени катастрофически не хватало, дыхание у всех было сбито, волосы на головах растрепались и спутались, лица покраснели, а ноги подрагивали. Спуск на первый этаж запомнился Бакуго невероятно смутно – кромешная темнота лестницы, где они едва не свернули шеи, деревянные резные поручни больно впивались в ладони, а свет утреннего неба на выходе был слишком ослепляющим. Несмотря на то, что дом больше не пугал Бакуго своей потусторонней энергетикой и темнотой, его тело всё равно сковывал страх – страх вновь потерять тех, кого он так долго искал, ради кого он пошёл на всё это. Воздух обжигал его лёгкие, глаза слезились, а шальной взгляд пытался вычленить тёмный контур дверей из мрачных навесов разросшихся комнатных растений. В светловолосой голове будто тикали часы, отсчитывающие время до восхода ненавистного сейчас солнца. Наконец, дверь была найдена, и троица буквально ввалилась в столовую, чем привлекла внимание задремавших членов группы. Командный голос мгновенно снял с них остатки сонливости. – У нас считанные секунды, чтобы покинуть чёртов дом, за нами гонится призрачный отморозок! Быстро на выход! Шоджи, понесёшь раненного идиота. Киришима, головой отвечаешь за сохранность этих двоих, – Бакуго указал рукой себе за спину и снова перешёл на бег, повернул ручку двери, ведущей в зал, и смело шагнул внутрь очередной комнаты. Оглушающая боль пробежалась по его нервам, ударяя в мозг, парализуя тело. На синих губах Шинсо, вальяжно привалившегося к одной из деревянных статуй, расплывалась широкая торжествующая улыбка. Нож, брошенный призраком, вонзился в мягкую плоть с невероятной лёгкостью. Из раненного бедра Бакуго тонкими ручейками стекала кровь, орошающая деревянный пол, затекающая в щели между досками паркета. Друзья, идущие следом, казалось, перестали дышать и замерли, увидев первого призрака в своей жизни, их тела отказывались двигаться, скованные оцепенением. Стиснув зубы, Бакуго с задушенным стоном резким движением вытащил нож из раны и отбросил его в сторону. – Чего встали?! Бегом к выходу! Ну! – надсадный крик, в котором сквозила боль, разнёсся по залу, и группа под прикрытием частично затвердевшего Киришимы перебежками двинулась в направлении холла под аккомпанемент тихого озлобленного рычания со стороны медленно меркнущего в свете дня призрака. Предметы, поднятые в воздух его силой, упали на пол, уже не грозясь причинить кому-то вред. Бессильный вой прокатился по залу, но быстро сменился восторженным смехом. – Ты останешься здесь вместе со мной, Катсуки! Мы будем очень счастливы в твоём фамильном гнёздышке, – приторная патока в голосе имела для Бакуго эффект льда, брошенного за шиворот. По его телу пробежал холодок, болевое оцепенение спало, и заплетающиеся от усталости и ноющие от ран ноги сами понесли его к выходу из чёртова дома. Входная деверь была распахнута настежь, все друзья Бакуго уже стояли на крыльце и ждали его. Они с застывшим отчаянием на лицах следили за каждым движением внутри дома, Мидория то и дело порывался кинуться вслед за брошенным на произвол судьбы Бакуго, чувствуя всё нарастающую боль в груди, прямо как тогда, много лет назад. Заря окрашивала небо во все оттенки розового, она полыхала огнём, предупреждая о скором рассвете. Лёгкие порывы летнего ветра постепенно становились практически ураганными, будто уносящими за границу бытия. Наконец, в недрах дома ребята увидели Бакуго, который изо всех сил пытался успеть выбежать на улицу, но в голове внутренние часы отмеряли последние секунды отведённого на побег времени. Не успеет. В подсознании его возник голос, захвативший контроль над телом, и хриплый, будто бы сдвоенный крик сорвался с разбитых атаками призрака губ: – Сожгите содержимое медальонов! Быстрее! Горизонт осветил первый луч солнца. Бакуго почти добежал до входной двери, но она с громким хлопком закрылась прямо перед ним, заставив друзей задрожать от ужаса и отчаяния. Они совершенно не знали, про какие медальоны говорил Бакуго. Но Мидория и Тодороки поняли всё за доли секунды. Немного подрагивающими пальцами они сняли старинные украшения со своих шей и открыли. Внутри лежали короткие прядки светлых волос, а на стенках виднелись несколько засохших капель чего-то тёмно-бурого. В руке сильно нахмурившегося Тодороки возник небольшой шар пламени. Немного подрагивающими пальцами Мидория поднёс медальоны к зачадившему огню. Воздух вокруг дома странно задрожал, а стены здания загудели, застонали низким и потусторонним гулом, в котором можно было расслышать «Прощайте, дорогой господин». Дверь распахнулась, и за порог буквально вывалился Бакуго, наполовину погребённый каким-то странным песком, немедленно растворившимся в свете солнца. Стены особняка обветшали, крыша местами ввалилась, а окна брызнули осколками стекла. Будто бы за какие-то секунды стремительно пролетела сотня лет, обходившая его стороной. Временная петля была разрушена. Киришима подхватил лежащего без сознания Бакуго, и вымотавшиеся, израненные друзья отправились в город за помощью с рассказом о невероятном приключении, что настигло их в старом загадочном доме.

***

Старинный особняк всегда стоял там, на заброшенном пустыре, там, где его никто не мог разглядеть сразу, но о его существовании знали абсолютно все жители небольшого городка, каждый знал, но боялся даже приблизиться к нему. Этому дому, полуразрушенные стены которого давно увиты ядовитым плющом, было уже много лет, однако даже сейчас никто не горел желанием снести его и построить новые торговые центры. Внутри поисковые бригады смогли найти множество полуистлевших тел, которые были перезахоронены. Этот особняк почти всегда опутывала плотная завеса таинственности, деревья всё так же мягко шелестели в лёгких порывах тёплого ветра, а пение звонкого ручья всё так же переливалось колокольчиками в воздухе… Однако потусторонний вой, полный злобы и жажды мести, разрезал тишину ночи. Полупрозрачный силуэт мужчины в потрёпанной одежде бродил среди развалин, ласково оглаживая каменную кладку, будто бы прощаясь со ставшим уже родным домом. Затем призрак невесомой, но твёрдой поступью шагнул на вымощенную тропу, ведущую в город, и в ночи среди шёпота яблонь послышалось шелестящее: – Жди меня, Катсуки.