Особняк

Третий тайный этаж был полностью оборудован для того, чтобы никто, ни одна живая душа не могла попасть туда без помощи хозяина дома. Ключ от двери был тем же, что и от потайной лестницы, но комната легко и надёжно запиралась изнутри. Здесь было всё, чтобы мальчишки смогли не заскучать, пока господин отлучается по делам. Большое фортепиано, на котором так любил играть один из них, и свободная широкая площадка рядом с инструментом для второго мальчика, который очень любил танцевать, и, никто не мог не признать этого, у него хорошо получалось. Всё, что нужно, уже здесь было: небольшие столы, внушительный стеллаж с энциклопедиями и сказками, пара кроватей, явно сделанных мастером на вырост. Господин резко выдохнул, успокаиваясь и сосредотачиваясь — теперь каждая ошибка могла свести на ноль все его потуги и старания. Щелчок замка, быстрые шаги и прикосновения узких ладоней к стенам комнаты, к полу, к каждой вещи немного удивили детей, которые сейчас чуть настороженно и тревожно наблюдали за действиями взрослого, под руками которого будто сплеталась из голубоватых нитей паутина. Обойдя комнату, господин прикоснулся руками к своим маленьким ещё детям, кладя ладони на их макушки, прикрывая глаза и что-то неразборчиво шепча. Нельзя допустить ни единой ошибки. Он не имеет права на это. Паутина будто сомкнулась, засияла на мгновение и исчезла, будто её и не было никогда в этой комнате. Всё прошло, как надо. Мужчина грузно опустился на пол, тяжело дыша, но пытаясь скрыть своё состояние. Он ненавидел, искренне ненавидел своё слабое тело. Он был практически на пределе, почти истощён. Но взор его был по-прежнему твёрд и непреклонен. — Запомните, теперь вы должны каждую ночь от заката до первых лучей солнца делать то, что лучше всего умеете — один танцевать, другой аккомпанировать ему на фортепиано. Вы не должны покидать пределы этой комнаты, как бы вам ни хотелось. Если ослушаетесь меня, то мы никогда больше не увидимся, а вы ведь не хотите этого, верно? Дайте ответ, готовы ли вы пойти на такое ради нашего будущего? — В глазах господина застыл страх и сомнение, а душа томилась в ожидании ответа, который мог быть любым. — Мы обязательно дождёмся тебя,— на лицах ребят не было ни капли сомнения, но они будто почувствовали что-то дурное и тихо всхлипнули. Лёгкая, почти что мягкая улыбка озарила лицо господина, сейчас он практически со слезами на глазах обнимал мальчишек, которых не увидит ещё очень и очень долгое время, если вообще ещё когда-нибудь увидит. Его сердце терзалось сомнениями и болью, отдающимися по всему телу, скручивающими в тугой узел страха все внутренности и сковывающими льдом душу. Подрагивающие руки вынули из кармана пару медальонов, которые тут же были оплетены синими нитями вперемешку с белыми. Вручив каждому мальчишке по медальону, молодой господин удовлетворённо выдохнул. Правильно ли он поступил? Не ошибся ли? Верно ли всё рассчитал? Это могло показать лишь время. Но одно он знал наверняка — если детей найдут — их непременно убьют, ведь у каждого из мальчишек начали проявляться силы, так ненавистные простым обывателям. Он не мог здесь больше оставаться, необходимо было выйти туда, к бушующим в слепом гневе людям, сказать, что они пришли абсолютно зря, сказать, что это не он проклял поселения, наслав чёрную хворь, сказать, что его родители тоже погибли от неё. Просто сказать, что они неправы, но он не был дураком, он прекрасно знал, что не остановит толпу своими жалкими речами, знал, что единственный выход для него, позволявший спасти мальчишек, это стать приманкой, на которую клюнет обезумевшее стадо. Господин поднялся на ноги, окинул тоскливым взглядом комнату, с улыбкой посмотрел на замерших детей и велел им приступать, после чего вышел вон, закрывая дверь на ключ, и направился навстречу судьбе. Сегодня он станет очень желанной наживкой. Ради этих двоих станет.

***

Медленные неторопливые шаги разносились эхом по коридору второго этажа особняка, гуляли по пустующим комнатам, смешивались с музыкой, доносившейся сверху. Возможно, это те самые дети всё ещё ждут появления своего господина? Всё ещё надеются встретиться с ним? С каждым звуком, с каждым шагом, с каждым неуловимым шорохом одежды в голове Бакуго теснилось всё больше и больше мыслей, образов, подсказок. Но путь на тайный этаж, где когда-то невероятно давно были заперты мальчишки, никак не желал возникать в памяти. Воск капал на голую кожу руки, но боли не было, всё происходило будто во сне, хотя жар огня недалеко от щеки утверждал обратное. Неведение выводило Бакуго из себя, он чувствовал, что истина где-то рядом, почти у него в руках, но постоянно ускользала сквозь неплотно сжатые пальцы как стылая вода. Сейчас у него в руках были только дневник и свеча. Не это ли то, что необходимо? Озарение обухом ударило по голове, оглушая. Шаги стали более быстрыми, суетливыми, справа и слева мелькали картины, часы и статуи, но это всё стало неважно. Бакуго просто жизненно необходимо было взглянуть на страницы старинного дневника. Массивная, чуть приоткрытая дверь слева, толчок плечом, и взгляду вошедшего предстаёт обилие книг, на разномастных корешках которых танцуют блики тёплого света. Библиотека. Звуки фортепиано и почти неслышные шаги раздавались здесь невероятно отчётливо. Невероятно близко, казалось, только руку протяни — и сможешь вновь обнять ребят. Сердце замерло в груди, не билось, а лишь беспорядочно трепетало, будто Бакуго нашёл величайшее сокровище мира. Он порывисто подскочил к громоздкому, неподъёмному на вид письменному столу, поставил свечу на гладкую отполированную поверхность, и, снедаемый нетерпением, одним резким движением раскрыл дневник. Глаза забегали по строчкам, но те по-прежнему не поддавались дешифровке. Тупик. Лакированная поверхность стола, в которую судорожно вцепились шероховатые пальцы, задымилась. Бакуго устало и грузно опустился на стул и обхватил голову руками, совершенно растерянный и не понимающий, почему чутьё могло его подвести. Он не мог проиграть в битве самому себе. Он сам себе оставлял подсказки, зная, что сможет разгадать собственные ребусы даже сквозь года. Нестерпимо хотелось завыть.

***

Дёрганые и нервные движения господина выдавали с головой его состояние. Массивная кованая щеколда на дверях, ведущих из холла на второй этаж, наконец встала на положенное ей место, намертво запирая проход. Руки мужчины тряслись, голова гудела от перенапряжения. Телу жизненно необходим был отдых, но разум над этим лишь посмеялся. Подрагивающие пальцы стискивали до побеления переплёт кожаного дневника, который сейчас был дороже всего. Свеча, верная спутница, освещала дорогу мужчине, точно знавшему, что нужно делать. Стол в комнате рядом с переходом на террасу показался молодому господину весьма и весьма приемлемым. Холёные пальцы мягко опустили на гладкую поверхность свою драгоценную ношу, уложив рядом и коробок длинных спичек, всегда лежавших в кармане. Оставалось только сделать последнюю запись в дневнике своего деда. Рассказать доработку его способности будущему себе. Но чернил под рукой не было, хоть в кармане и обнаружилось перо. Господин, крепко сжав зубы, уколол палец стальным наконечником, и начертал быстро, торопливо, на последней странице всего несколько строк, которые, возможно, затем могут спасти ему и мальчишкам жизнь. Как только последнее слово было выведено, ушей мужчины достиг крик с первого этажа. Толпа разъярённых людей ворвалась в дом. Сердце испуганно замерло в груди, как пташка в клетке. Молодой господин мог лгать самому себе сколько угодно, но смерть страшила его. Он боялся её холодных склизких объятий, боялся кануть в небытие, боялся исчезнуть и никогда не вернуться. Но сегодня выбора не было, мужчина смог взять себя в руки, вышел на террасу и по тайной винтовой лестнице спустился обратно на первый этаж, едва не запамятовав оставить ключ в потайном отсеке резьбы. Всё так же раздавались яростные крики множества людей, с запада по небу надвигалась гроза, раскаты грома уже были слышны, ветви диковинных растений раскачивались, отбрасывая зловещие тени. Молодой господин бесстрашно шагнул в просторный зал, а затем быстрые уверенные шаги раздались уже в гостиной. Острый взгляд его расширившихся от ужаса глаз остановился на надвигавшейся толпе. На хозяина особняка мгновенно наставили огнестрельное оружие, вынудив остановиться. Господин застыл на месте, прикованный к земле ужасом и потрясением. Мей лежала на полу зала в большой, постепенно растущей луже крови, а из её беззащитной спины торчала рукоять мясницкого топора. Девушка была ещё жива, её тело подрагивало в попытках двигаться, но затем резко замерло в неестественной позе. Разум мужчины терзали болезненные мысли, кричавшие, вопившие о том, что он ничем не мог помочь, не мог спасти, он был слишком слаб, сам был беспомощен, и только пылающая душа и заледеневшее в страхе сердце рвались наружу, пытались заставить двигаться, сражаться. Но он не мог. Не мог даже пошевелиться, повлажневшими глазами глядя на служанку. Господин перевёл взгляд на привалившееся к стене тело Мины, лежащее недалеко от Мей. Её слабые, тонкие девичьи руки крепко и отчаянно сжимали вилы, что торчали из её живота прямо под грудиной. Из ран медленно текла по некогда белоснежному отглаженному фартуку тёмная кровь, смешивающаяся с более яркой, алой. В голове мужчины промелькнула мысль, что Мину не спасти. Один из зубцов, по всей видимости, пробил печень. Смертельная рана. В воздухе металлом разливался тошнотворный запах. Сердце мужчины болезненно сжалось. Он больше не услышит задорный смех развеселившихся служанок, не увидит новых изобретений Мей, не посмеётся натянуто над очередной шуткой Мины. Девушки, служившие ему многие годы верой и правдой, до последнего пытались остановить обезумевших зверей, натянувших на себя людское обличие, что сейчас стояли и сияющими, алчущими крови и смерти глазами взирали на господина — истинную цель своей мести. Люди уже не обращали внимания на невинных служанок, что тихими, неподвижными, безмолвными фигурами застывали в стенах этой большой и такой безлюдной комнаты. Здесь определённо не было людей. Были только монстры, что ворвались сюда в поисках отмщения, чудовища, ведомые не разумом, а ослеплённые гневом. На молодого господина бросился сильный на вид, поджарый и явно враждебно настроенный детина с длинным и тонким лезвием большого ножа. Откуда-то справа наперерез оружию выбежала Момо, тут же попытавшаяся прикрыть собой хозяина особняка. Видимо, она пряталась где-то за колоннами и статуями в надежде, что её не заметят, что всё обойдётся, и невинных простых служанок не тронут, но просчиталась. На лицо детины брызнули тёплые алые капли, резко контрастировавшие со светлой кожей. По сердцу господина будто полоснули кончиком шпаги — отчаянный, полный ужаса и боли крик Момо разнёсся по округе, заставляя мужчину прикрыть рот рукой. Яростный настрой озверевшей толпы не покидал каменных сердец. Именно в этот момент хозяин дома понял, что он никакими словами не сможет достучаться до этих зачерствевших душ, не сможет убедить людей в своей невиновности. Толпа была слепа, глуха и беспощадна в своей тупой ярости. Болезненный вопль Момо эхом отразился от стен, кровь толчками лилась из рваной раны, которую пытались зажать тонкие, покрытые алым пальцы. Ранение было чрезвычайно глубоким, края разрубленной кожи сильно отдалялись друг от друга, обнажая блестящую от крови плоть, казалось, ещё немного — и вместе с жидкой тёплой жизнью начнёт извергаться из раны содержимое кишечника, но этого не происходило. Металлический запах становился поистине невыносимым, плотным, от него шла кругом голова, а ноги подкашивались и дрожали от увиденного. Момо тяжело осела на пол спиной к господину, и, крупно дрожа от боли, упала навзничь, в лужу собственной, уже остывшей на холодном полу, крови, теряя сознание. В воздухе разливалось отчаяние, его плотная пелена оседала на стенах, на потолке и на полу, впитывалась в каждую вырезанную статую. Звук выстрела в доме, заполненном гвалтом и яростными криками людей с перекошенными гневом лицами, стал почти неслышным. Он лёгким ветерком коснулся ушей господина, который почувствовал давление в животе. Боли не было. Лишь дыхание перехватило, а сердце, казалось, пропустило пару ударов. Тонкая рука коснулась растущего алого пятна на жилете и обагрилась кровью. Осознание пришло вместе с ослепляющей болью. Взгляд господина вновь наткнулся на безлюдную толпу, останавливаясь на фигуре, держащей пистолет. Узнавание промелькнуло в расширившихся от ужаса глазах. Его предал друг, лучший друг, друг детства. Сейчас именно он держал дымящееся оружие, дуло которого было направлено на мужчину. В светловолосой голове билась загнанным зверем боль: боль физическая и боль душевная. Она разрывала на куски, концентрировалась в животе, звонила погребальными колоколами в висках. Воздух с трудом проходил в лёгкие. Всё тело било крупной дрожью приближавшейся агонии. Из горла вырвался слабый, булькающий, хриплый вскрик, а колени подогнулись. Господин знал, что умрёт, но не знал, по чьей вине. Осознание предательства причиняло боль не слабее пули, засевшей в теле. Толпа наблюдала за мучениями жертвы неоднозначно — кто-то будто только что осознал, что натворил, закричав, кто-то лишь безучастно наблюдал за чужой смертью, многие же попытались бежать, распихивая друг друга, они застревали в узких дверных проёмах. Лишь одинокая фигура застыла в ожидании смерти мужчины. Это именно он отправил толпу сюда. Он её контролировал. Что ж, он всегда был хорошим оратором. Господин совершенно не понимал, что он мог сотворить, чем он мог заслужить такую расправу, прогонял в ноющем сознании воспоминания, напрягал память, но отчаянно не понимал. Бывший лучший друг молчал, глядел льдистыми и безучастными глазами, не выражавшими совершенно ничего. Наблюдал, как кровь медленно орошает холодный пол, как бьётся в агонии чужое тело. В нос забивался пыльный горько-сладкий запах одеяния нового гостя этого дома. Разум медленно и неотвратимо мерк, глаза застилала мутная пелена, а боль, ноющая, давящая, крошащая мозг, размывала границы реальности. Господин будто собственными глазами увидел его. Смерть стояла в нескольких метрах от него и ждала. Чёрные туманные одеяния колыхались, как на ветру, а из-под капюшона выбивались светлые непослушные колючки волос. За господином пришла смерть в его собственном жалком обличии. Рядом с ней стояли служанки, они никуда не торопились, а лишь безмолвными стражами взирали на развернувшуюся трагедию. Их одежды растрепались, запятнались кровью, хоть ран на призрачных телах не было. «Мы останемся здесь, будем вечно служить этому дому и оберегать его, уходите, молодой господин» — пронеслось в разрывавшемся от боли разуме. На окровавленных губах мелькнула вымученная улыбка. Нет, чёрта с два он умрёт просто так. Время пришло. Господин приложил руки к полу, завершая уже начатую активацию своей способности. Теперь из этого дома могут выбраться только сильные. Белые нити, похожие на паутину, теперь оплели весь дом, мгновенно исчезая. Смеяться не было сил. Лицо недавнего друга исказилось ужасом осознания, но было уже поздно. Жизнь стремительно покидала тело мужчины, кончики пальцев и конечности стремительно холодели, ледяные объятия подбирались к сердцу, унося с собой боль. Теперь всё, наконец, закончится. Напряжённое и окровавленное лицо господина разгладилось. Смерть подходила всё ближе, протягивая к мертвеющему телу тонкие руки. Мужчина ненавидел свою слабость и молился, чтобы в следующей жизни он был достаточно силён, дабы защитить избранников. «Только дождитесь меня. Я обязательно вернусь» Небольшие, но массивные на вид часы, стоявшие на небольшой резной полке, показали сорок шесть минуть десятого и остановились навсегда.