je t'aime

Ким Минсоку семнадцать, он омега и у него ещё никогда не было течки. — Может, я какой-то неправильный, пап? — болтал короткими ножками подросток, сидя на высокой качели, пока папочка заботливо гладил его волосы. Тогда они выбрались на прогулку, потому что Минсоку было очень грустно, ведь его лучший друг Бэкхен не мог пойти играть с ним — у пятнадцатилетнего парнишки неожиданно началась течка. — Не говори глупостей, маленький, ты ведь знаешь, что наш организм это часы? — успокаивал нежный папа. — Когда настанет время, твои часы сами это решат, тогда ты узнаешь, малыш. Что касается времени, то внутренние часы Минсока, кажется, тоже решили над ним вдоволь посмеяться и проснулись вдруг в очень неподходящий момент, точнее, утро. Когда Минсоку начало сниться, что он отважный капитан корабля, у него старая, но любимая матроска нежно-голубого цвета неба и верные юнги на корабле. Затем на них в море напали самые настоящие пираты, только вот их главарь был совсем не такой, каким маленький Минсок привык считать пиратов: на его глазу не было чёрной повязки, не было крюка вместо руки или деревянной палки вместо ноги, потерянной где-то и когда-то. Звали его Ким Чондэ, и все было при нём. Он был настоящий красавец: слегка загорелый от частого пребывания под солнцем, с сияющей кожей, хитрым прищуром, ослепительной улыбкой и подтянутым телом… Минсок проснулся на моменте кораблекрушения, чуть взвизгнув, когда ощутил, что подскочил и сидит на мокром. Щеки превратились в наливные яблочки от смущения: не мог же он наделать то, что делал в три года в кровати. Пока Минсок вставал, дискомфорт не уходил, на миг он подумал, что очень сильно голоден, но болело гораздо ниже живота и юноша испугался.

Кажется, началось оно самое.

Смущаясь самого себя, Минсок откинул одеяло и покраснел ещё больше, лицезрея мокрое пятно на простынях. Трусы и пижамные штаны промокли насквозь. Первая в жизни течка подкралась незаметно. Сюмин начал суетиться. Он пару раз упал, пока бегал туда-сюда по комнате, держась за живот, чувствуя медленно наступающие боли. Его организм словно просыпался. Мальчик стянул с себя пижамный низ вместе с бельем и посеменил к шкафу, прикрываясь футболкой, будто кто-то еще мог его видеть.

Папа предупреждал, как это будет. И папы на месте не оказалось, как на зло.

Вытащив из шкафа свежее белье и одежду, порывшись в ящике комода в поисках нужных таблеток и вещей, что были учтиво припрятаны под предлогом 'на всякий' и 'ну, а вдруг', Сюмин кинул все принадлежности на край кровати, что оставался сухим. Он встал в позу поудобнее, ахая от того, что испытывает такие ощущения впервые, как физически, так и морально. Он воспользовался влажными салфетками, чтобы подтереть жидкость, сочившуюся из его дырочки, подкладывая немного нужной сухой в трусы, перед тем как их надеть. Осторожно переоделся и выпил несколько таблеток, начиная блокатором запаха, заканчивая специальным обезболивающим, которое должно было хоть немного, но помочь полегче перенести одинокому юному омежке его первую течку и боль внизу живота. Удостоверившись, что он один дома и сделал все правильно, парень убрал мусор, а вещи и постельное бельё скинул в стиральную машинку. Натянуть новое постельное белье у него не хватило сил, не хотелось ничего делать, даже есть. Минсок стрельнул взглядом по часам — по-хорошему надо бы позвонить Лухану, который должен был зайти за ним перед школой. Гудки в трубке казались Киму слишком медленными и слишком долгими, словно тянулись нугой, заставляя мучиться изнемогающего Сюмина все больше и больше. — Алло-о, — Лу забавно растянул своеобразное приветствие. Он был очень милым малым, но видимо гормоны делали своё дело, потому что Мину хотелось ударить его за это в нос. — ЛуЛу, — быстро начал Минсок. — Я звоню сказать, чтобы ты не приходил сегодня. Прости, я… — Минсок снова покраснел, не в силах найти нормальную отмазку. — Я немного неважно себя чувствую. Передай пожалуйста в школе, что я заболел. В трубке послышался вздох и звук молнии замка. Наверное, Лухан уже на выходе из дома. Прости, ЛуЛу, но так нужно. — Ох, Сю, ты заболел? — зачем-то переспрашивает друг, словно чтобы заставить Сюмина раскаяться в своеобразной лжи. — Тебе что-то нужно? Хочешь я приду и поухаживаю за тобой?

О нет, нет, нет.

— О нет, нет, нет, — повторил свои мысли в трубку Минсок, махая свободной рукой, но тут же зажимая живот обратно подушкой. — Я не хочу тебя заразить. Спасибо, я позвоню если что, не бей там Кая без меня. Едва ли Лухан успел договорить 'выздоравливай поскорее', как Минсок поспешил отключиться от сети и вообще отключиться желательного от всего мира. Но сделать этого не получилось. Минсок пытался спать, у него это получилось, он смог заснуть на несколько часов, пока боли поутихли, но проснулся он от тошноты и тех же странных незнакомых болей. Папа обещал вернуться с работы как можно скорее, строго-настрого наказал Сюмину закрыть все двери в доме и выпить ещё таблеток.

А Минсок, нахер, просто сходил с ума.

Бедный омега мычал, катался по кровати колбаской, пытался зажать между ног и живота как можно больше подушек, игрушек, и одеял. Он стонал и хрипел, не зная куда себя деть терся задом о подушку, удобно уложенную на постели. Чувствуя нескончаемые потоки возбуждения и крышесносного желания молодому омеге хотелось познать все прелести (и не очень) бытия омег.

А ещё ему до одури и скулежа в постель хотелось шоколадных кексов.

Приспустив трусики, Минсок прекратил свои извивания ненадолго, неумело касаясь своего небольшого члена, потому что хотелось хоть как-то удовлетворить себя. Со странной манией шоколадных горько-сладких кексов перед глазами предстал образ Чондэ. Его тело на играх и спортивных тренировках, его тембр и глубина голоса, его чудесные пальцы, которые чертили мелом по школьной доске или тогда, в столовой, когда они познакомились с Каем, держали Минсока за плечи сильной хваткой. Рука сама по себе нежно водила туда-сюда по возбужденному стволу, но хотелось большего. Хотелось намного большего, до слез и прикусываний ребра ладони.

Чондэ. Чондэ. Чондэ. Чертов Ким Чондэ.

Он скулит, елозит бедрами, трогает себя, изучая и дразня, сам того не понимая. Минсок, кажется, уже не слышал как бьётся его собственное сердце и не понять юному уму, мимолетное желание ли это или настоящая сказка. Минсок стыдливо прячет лицо под свободной рукой, когда делает финальные движения рукой по члену и кончает с именем Ким Чондэ на устах. День медленно переваливает за обед, а потом близится к вечеру, когда папа на пару с отцом спешат к их уже взрослому сыну, застревая в городских пробках. Минсок прибирается, слабо передвигаясь по дому, принимает быстрый душ и кутается в большое махровое полотенце жёлтого цвета, которое ему когда-то подарили на день рождения. Звонок в дверь звенит слишком долго, а дальше идут пинки (Минсок готов поклясться, что слышит мат), от чего парень пугается — у родителей ключи, а чужим открывать нельзя. Минсок чувствует себя слабым, глупым и беззащитным ребенком, ноги сами несут к двери, когда в нос ударяет знакомый и любимый запах. Чондэ. — Лухан сказал учителям, что ты заболел? — голос Чондэ, от которого сердце снова пропускает один удар. Сюмин в глазок не смотрит и о том, что он омега во время течки, и что он вообще в одном полотенце после душа, он не думает совсем. Все это как-то напрочь забывается стоит лишь Чондэ появиться. — Я-я… — позорно и неуверенно заикается Минсок, прислоняясь к прохладной двери лбом. — Я действительно заболел. Зачем ты пришёл? Минсок совсем не хочется казаться грубым, он вообще мало понимает, что сейчас происходит, но то, что он хочет Чондэ прямо сейчас — это однозначно. Но это невозможно. И от этого больно. Боль ударяет с новой силой, он резко разворачивается спиной к холодному покрытию, не волнуясь о том, что творится по ту сторону двери его дома. Чондэ долго молчит, но Сюмин клянется самому себе, что слышит его тяжелое дыхание у щелки. — Эй, Минсок, у тебя что, течка? — Чондэ хитрит. Голос его волшебный, чарующий, гипнотизирует молодого омегу, словно танцующую под музыку кобру. — З-зачем ты пришёл, Ким Чондэ? — фамильничает. Чондэ может лишь усмехнуться на то, как старательно малыш за дверью сдерживает себя, но его манящий запах сладкой корицы не сдержит никто. Он говорит сам за себя. — Я принёс тебе конспекты, потому что мне поручили. Где благодарность? — Чондэ почти скребется в дверь как бедный пес, не в силах справиться со своими зрачками, возбуждением и вообще против природы он уж точно идти не станет (и не сможет). — Кинь в почтовый ящик. Почему Лухан не занес? — почти шепчет Сюмин через дверь. Он бьёт себя по руке, чтобы не наделать глупостей и не открыть Чондэ двери. Минсоку и страшно и больно, горячие слёзы обжигают щеки, он не спешит вытирать их полотенцем, а Чондэ словно давит на больное, хоть и, возможно, не специально. — Кого ты обманываешь? — хрипит парень, царапая ногтями дверь и цепляясь своими пальцами себе за волосы, чтобы успокоиться. — У тебя же течка. Ты не болен, ты омега, ты пахнешь, как бог, и я уверен, что ты течешь прямо у этой двери, почти передо мной. Ноги Минсока подкашиваются, когда он пытается подтереть омежий сок, и он негромко опускается на пол, не зная о том, что Чондэ сходит с ума так же сильно, как и он сам, пока просто охраняет его дом от альф, пока родители не появляются на месте. Папа испуганно взвизгивает, когда видит сына в таком состоянии, включает в себе две спорящих личности: врача и родителя, отдаёт команды терпеливому мужу. Этой ночью Минсок изливает душу родителям обо всем, чувствуя себя одновременно пустым сосудом и огнем, мерцающим в душном и пустом сосуде. — Ты знаешь, — шепотом плачет Сюмин на плече у Лухана поздним-поздним вечером. — Мы, наверное, с ним истинные. — Он, наверное, в курсе, — выдыхает поддерживающий друга Лу, мягко расчесывая пальцами его волосы на затылке.