--the 5--

«здесь я ощущаю мужество все ощущать — соло и бас, ритмику и аккорды — как стоящий у края комнаты, но не ямы. что я, Господи, на каких существую частотах, что твоя красота меня мучает постоянно». © А. Грата

Сквозь зимние ледяные дожди не было видно весны, и март пришел радостной вестью, которой никто не ждал: захлестнул авитаминозом и бушующими в наших взрослых телах гормонами; я оставался у alien boy ночевать не потому, что мне это надо было, но скорее потому, что дома оставаться в такую весну не хотелось, с неба капало, и дождинки разбивались об карнизы окон звонкой капелью, от которой я подолгу не мог уснуть. В один из тех редких дней, когда я все же решил остаться дома, внезапно звезды сошлись в нужные схемы, будто с той карты, что висела у alien boy под потолком, и в нашей с Заком комнате, как это редко теперь случалось, ночевали мы оба. Наша с братом связь долго ослабевала, и вот к весне моего первого курса я почти перестал отслеживать, что проходило в его жизни: не знал даже того, в каком классе учится человек, с которым я, по сути-то, рос рядом всю жизнь, и чего он хочет от жизни дальше. В тот вечер Зак, помолившись, бухнулся на кровать, и его лицо засияло в полоске света от уличного фонаря белесо-желтым призраком. Он полежал минут десять, потом поднялся и, чиркнув зажигалкой, закурил в приоткрытое окно нашей комнаты. Было в этом моменте что-то особенное, я внезапно осознал, насколько мы с ним выросли: теперь у него не было этих детских проблем, какие я помнил, что помогал ему решать; теперь все, что нужно было ему — это пачку сигарет, и все было уже не так плохо. Выпуская дым в окно, он задумчиво стучал пальцем по подоконнику, попадая в такт игравшей за стеной песне Depeche Mode. Мэддс часто слушала их в тот год, и вот я, лежа у стены, разграничивавшей наши спальни, мог четко слышать низкий голос Дэйва Гаана, перекрывающий биты и неизменный ре-минор. В дни той весны, когда я все же оставался дома, alien boy часто и много писал мне, будто мы внезапно вернулись в то самое начало, когда я ни дня не мог провести без разговоров с ним. В тот вечер он написал: «что ты хочешь» Без заглавных букв и знаков препинания, будто писал не он, а я. Под мерное постукивание пальцев Закари по подоконнику, я ткнулся лицом в подушку: частая реакция на подобные вопросы alien boy. Я ничего не хотел, уже давно меня не забавляли подобные мысли, и все свое время в колледже я старался думать лишь о том, что ближайшие несколько лет меня ждет только рутина учебы. Мысли о собственных желаниях и целях пугали своей неясностью, ведь многие из них противоречили друг другу, и решение следовать за любой неизбежно в моих мыслях приводило к логическому завершению в виде неудачи и разбитого разума, тела или сердца. Я ткнулся лицом в подушку, закусил ткань наволочки, пахнущую кондиционером для белья, что мама использовала еще когда мы были детьми, и ничего не ответил. Зак сказал: — Что вообще у вас происходит? Я поднял лицо и слезящимися от яркого света фонаря глазами посмотрел на него. — В смысле? — Твой alien boy и ты. Что с вами такое происходит? Я подумал, что ты поделишься со мной. — Я не знаю. Закари затушил сигарету, развернулся и сел на подоконник, болтая босыми ногами. У Мэдисон за стеной переключилась песня. Alien boy написал мне что-то еще, но я прижал телефон подушкой, чтобы не слышать его дальнейших сообщений. В этот момент все мои органы чувств будто работали на максимуме возможностей, мое тело создавало ритм, под который звучала музыка, и голоса звучали ярким басом, будто говорили мы не шепотом, а кричали в огромном зале с мучительно долгой реверберацией. — Почему бы вам двоим не разобраться с этим? Тебя это задевает, разве не было бы лучше, если бы раз и навсегда все точки над «i» были расставлены? — Он чужой мне человек, я не могу решать за него. — Чужой ли? В тот год Зак, будто и Марк, начал задавать слишком правильные вопросы, и меня удивляло, насколько я этого не замечал раньше. Теперь же дороги назад не было, и если натура Марка позволяла мне сменить тему или молча уйти от ответа, то Зак был на него не похож, он любил докапываться до истины и, я знал, не позволил бы мне просто так откреститься от его вопросов. — Не знаю. И я правда не знал, alien boy казался слишком далеким и близким одновременно. Даже до Войны с Окраинами я не мог сказать наверняка, пусть я и был уверен, что знаю его, как раскрытую книгу. Теперь же, вернувшись из Южного города, он снова изменился, произошло это дурацкое развитие характера персонажа или что-то в этом духе, я иногда открывал наши с ним старые переписки и видел что-то совсем иное: alien boy, похожего на меня нынешнего, и меня — зеленого девятиклассника, еще не задумывающегося о всех тех вопросах, что рождались в моей голове теперь. Зак пристально смотрел на меня, я спрятал лицо в подушку. — Я не он, не уходи от ответов. — Я и правда не знаю. — Можно ли писать чужим людям в час ночи, просто чтобы сказать, как сильно все достало? Зак бухнулся на кровать, и пыль засеребрилась в свете фонаря. — Подумай об этом, — сказал он, отворачиваясь от меня и давая понять, что закончил разговор. Музыка Мэдди утихла. В комнате пахло сигаретным дымом и весенним влажным воздухом. Я вытащил из-под подушки телефон, и там было: «почему отвращенье сок, а любовь нектар» «я знаю что ты не можешь ответить» «приходи skeleton man ни за чем и не на кой» Но я не двинулся с места, будто меня сковало по рукам и ногам. Моя душа трепетала, будто гитарная струна, и звук шел на каких-то зубодробительных частотах. Закладывало уши и болело, будто мои ребра были железной клеткой, и по ней пустили электричество. В ту весну все било по голове ошеломляющей неожиданностью, но в те моменты, когда все шло так, как и должно было, учитывая все посторонние факторы, внезапно становилось не по себе. Однако этот дискомфорт проходил, и я оставался одиноким мальчиком в своей старой детской, без мечт и целей, и оставался alien boy; в те моменты я отчего-то представлял себе, что в самом первом его вопросе «неведомым, зеркальным» был он сам. От этих мыслей отчего-то становилось светло на душе, и я прятал лицо в подушку снова и снова.

— — —

«в свете яркого солнца все предметы кажутся синими, тени — длинными, а ты — кристаллом сваровски, мерцающим каждой гранью. и чем больше смотрю на тебя, тем больше слепну и умираю, откуда вся эта бойкость, этот цветной пошив, как писал Мандельштам: на разрыв аорты. если спросишь меня, почему я так страстно жив, я скажу, что слишком часто был мертвым. и теперь не хочу быть мертвым». © А. Грата.

В мае всегда хотелось делать что-то резко противоположное твоим обычным привычкам. Казалось, будто все тебе по силам, и ничего не сможет тебя остановить. В том мае мы не могли перестать пропадать по вечеринкам: каждые выходные я возвращался домой в воскресенье утром, если не в понедельник перед парами, и каждые выходные оставались в голове приторным вкусом недешевого теперь уже алкоголя и травки. В один из серых четверговых вечеров, когда близились все важные зачеты и последняя неделя учебы, alien boy позвал меня к нему, не сказав ни слова. Зак одарил меня взглядом, похожим на те, какими одаривали терпеливые родители своих детей, проходивших бунтарскую фазу, в фильмах. Для меня такие выражение лица и взгляд были чем-то немыслимым, возможно, потому, что наши с Заком фазы отрицания прошли достаточно мягко. Теперь, спустя год после выпуска из школы, я чувствовал себя уравновешеннее и взрослее, и тем некомфортнее было под этим пристальным взором. В Запретном Углу было тихо и душно, солнце целовало последними цепкими лучами целые кварталы, и в голове моей зарождались мелодии и неизвестные мне новые слова и тексты из них — давно забытое и погребенное под мелкими бытовыми заботами чувство свободного творчества возвращалось ко мне короткими, но сильными приливными волнами, и каждая смена гармоний в моей голове дарила странное чувство легкости. У дома alien boy толпились люди, и где-то внутри играла музыка, но меня это не смущало в том мае, более того, большую часть этих людей я знал, что в какой-то степени обеспечивало мое относительное спокойствие и хоть какой-то контроль над ситуацией. Он встретил меня на кухне, и мое появление озарило дом громким «skeleton man!», разнесшимся по этажам поверх музыки и закричавшим в моих ушах. Мне вспомнился самый первый Хэллоуин, костюм скелета и ночной снегопад, вспомнился Новый год у Дебби Райан, две фигуры, сплетающиеся в подсвеченном ночником окне alien boy. Дебби Райан постарела: под глазами у нее залегли тени, и руку, как я заметил позже этой ночью, слегка потряхивало в треморе. Она была призраком моей старшей школы, и ее образ, когда-то пропитанный запахом ромашек в моей голове, внезапно посерел и сжался, подобно апельсиновой корке, забытой на слишком близком расстоянии от камина. Если у молодости и был рубеж, то Дебби его пересекла за все те годы, что я не видел ее. Она сказала мне тем вечером, что я сильно вырос, и звучало это так, будто ее глазами на меня смотрела уставшая женщина лет пятидесяти. Она улыбнулась, и паутинки мимических морщин рассекли ее осунувшееся лицо; она поправила свои темно-русые волосы, и, клянусь, было в этом жесте что-то, от чего веяло безнадегой. Более в тот вечер я старался не подходить к ней, держась ближе к другим небольшим компаниям, которые неизбежно формировались на больших вечеринках. Ближе к ночи, когда почти все близкие друзья alien boy сидели в беседке у Извечного Вопроса Альтруизма, я вышел на террасу, босиком ступая по холодному от ночного воздуха дереву. Он подошел ко мне, светя своими нелепо-желтыми волосами, и спросил: — А ты сегодня кто, неведомый, зеркальный? — Озеро. То самое Озеро, которое хранило мои дурацкие «Объекты Страсти», то самое, что я напрямую ассоциировал с alien boy и нашими дурацкими школьными годами. Я не мог избавиться от него, а он продолжал отвечать на мои расспросы о первой его ассоциации со мной именно этим словом. Во мне, как и в Озере Забвения, плавали воспоминания о моих лучших и худших днях последних лет, и сегодня, под звездной картой майского неба, так сильно напоминавшего мне о комнате alien boy, эти воспоминания отдавались во мне легкой рябью, какая пронизывала водную гладь в ветреные дни, искажая отражения деревьев над ней. Он улыбнулся, затягиваясь и выпуская дым поверх наших голов. — Не заворачивайся при них всех. В моей голове сами собой собрались из воспоминаний строчки, к которым он отсылал меня. Я улыбнулся, опустил взгляд. — Мое оголенное тело совсем не светится, кто ты? — Утка. — В смысле? — Идем. Мы поднялись к нему в комнату, сменив прохладу ночного воздуха на запах полыни, чабреца и, конечно, календулы. Alien boy бухнулся на кровать, я подошел к полке с книгами, хватая «Хранителей». На первых его страницах, открытых мной, было давно всем известное: «Dog carcass in alley this morning, tire tread on burst stomach». — Кто теперь нас спасет, alien boy? Он промолчал, все также глядя в глубины Вселенной, таившиеся в двухмерной глубине звездного потолка его комнаты. — Тут нужна суперспособность получше всех наших вместе взятых. — Какая у тебя суперспособность? — Я часто задаюсь этим вопросом, skeleton man. Я сел на край его кровати. Запах чабреца и календулы дурманил голову. Ромашки засыхали и становились грязно-желтыми, будто старые кости — и вот Дебби Райан уже походила на мумию в свои двадцать один. Календула засыхала, но оставалась все такой же ярко-оранжевой, и лепестки ее отдавали свой цвет в горячей воде чая с присущим почти ядовитым горьким вкусом — и вот alien boy становился не то чтобы бледным отголоском себя прежнего, но просто другим, каждую секунду нашего общения открывая мне все больше и больше своих новых черт. Странно было, как жизнь просто менялась на пустом месте, и я представлял себя с первооткрывателем созданного им мира, в котором alien boy совсем не знал основ физики и правил выживания. Он был Флинном, а я был К.Л.У. И пусть когда-то это было совсем иначе. — Мне кажется, что твоя суперспособность — это быть моим стоп-краном. — Возможно, что это дает миру? — Ничего, но мне это дает стабильность и отречение от прошлого, а это уже много. — Я надеюсь. — Хэй, alien boy? — А? — Спасибо тебе, — он поднялся и сел, глядя на меня в упор в тусклой темноте, и под его пристальным взором мне стало не по себе, будто он не просто знал обо мне все, но еще и осуждал каждое мое действие и когда-то принятое решение. Будто в первый наш Хэллоуин. Он наклонил голову, утыкаясь своим лбом в мой, и нос его слегка касался моего. — Я всегда здесь, если тебе надо. — Знаю. И за это спасибо тоже. Он вздохнул, слабо коснулся пальцами моей шеи и, вскочив, открыл окно. Вытащил сигарету, чиркнула спичка, дым потянулся в окно и к полу, рассеиваясь прежде чем стать прозрачными облаками, заметными лишь при попытке пройти через них. Мое сердце колотилось, преисполненное какой-то необъяснимой тревоги, какой никогда прежде не бывало в общении с alien boy. В том мае от этого чувства редко удавалось избавиться, но alien boy был волшебным антидотом, а теперь я не мог не отвлекаться на это, даже находясь с ним рядом. — Есть ли здесь пути отхода? — вырвалось у меня. Он проигнорировал мой вопрос, садясь по-турецки на подоконнике и опираясь щекой об руку. — У меня всегда в голове желание сжигать близких людей, skeleton man. Опасно пытаться залезть ко мне под кожу. — Я готов рискнуть. — Бибо не поймет. И Джордан с Заком. И Марк. Бибо был, пожалуй, самым сложным в общении парнем, которого я знал в жизни. Преисполненный каких-то странных заморочек и комплексов, он был лучшим другом alien boy еще со школы, и я прекрасно понимал, что свело их вместе, и почему alien boy был единственным, кто мог терпеть Брендона столько лет. То, как близко они общались, часто наталкивало меня на мысль, что Бибо давно был в курсе наших недо-отношений, но, по-видимому, alien boy решил об этом умолчать, и если на то и была причина — так это то, что Брендон вряд ли одобрил бы факт происходящего, пусть и со временем принял бы его. О Джордане я не брался говорить с полной уверенностью. Несмотря на то, что alien boy был близок с братом, я редко пересекался с ним, когда оставался ночевать, и наше общение с ним никогда не шло так гладко, как могло бы, будь я немного опытнее в разговорах в реальной жизни, а Джордан — немного заинтересованнее во мне. Что до Закари и Марка — я знал, что alien boy был не прав, и не только потому, что общение его с ними ограничивалось редкими встречами из-за их присутствия в моей жизни, но и потому, что готов был поклясться, что и младший, и Марко с облегчением вздохнули бы, узнав, что хотя бы в этой части моей жизни появилась-таки хоть какая-то определенность. В открытое окно лились звуки игравшей во дворе музыки. Мне казалось странным, что соседи alien boy никогда не жаловались на шум в полицию, но, с другой стороны, подобные сборища людей были редким явлением в его доме. Чаще, особенно в годы нашего обучения в колледже, это были небольшие посиделки «своей компанией»: сам alien boy утверждал, что в те годы ему куда больше нравились такие вот ламповые тусовки, становившиеся оплотом тишины, искренности и спокойствия в загруженных рутиной буднях. Он положил свои руки мне на плечи: задумавшись, я совсем не заметил, как он подошел ко мне. — Если бы не они, меня было бы не остановить. В какой-то мере, они — мой стоп-кран. — Но в твоей жизни всегда есть разные близкие люди. Не может быть, что каждый раз они удерживают тебя за шаг от совершения поступков. — Справедливо. — Давай попробуем. Если не сработает — мы всегда можем отмотать все назад и быть друзьями. В те годы я не знал, что так не бывает, и в тот момент я вот так легко навсегда подписал приговор присутствию alien boy в моей жизни. Он улыбнулся, и пальцы его сильнее сжали мои плечи, спустились ниже. Он обнял меня и пробормотал совсем рядом с ухом — так, что его горячее дыхание пустило волнами мурашки по моей коже: — Лады. В тот вечер я был Озером, а он утками, и до меня только тогда дошло, что он имел в виду под этим, когда, сжимая мои горящие щеки, alien boy целовал меня в больные от усталости веки.

— — —

«тишина — вокруг, тишина — внутри выстилает снега и камень. я не знаю, что во мне говорит, когда ты — на радаре». ©А. Грата

И потом все пошло насмарку. Оно не могло не пойти. Официальность того, что можно было с натяжкой назвать «отношениями», по сути, ничего не решила ни для меня, ни для alien boy, и, кажется, лишь укоротило всю эту историю нашего с ним общения. Возможно, в том была доля и моей ошибки тоже, но в те годы alien boy так разочаровал меня в плане навыков поддерживания стабильных отношений, что мне не было совестливо или хоть сколько-то стыдно за то, что я когда-то полез к нему под кожу. Он предупреждал меня, и я видел, к чему это приводило ранее — Дебби Райан была уж точно не самым страшным, что оставлял после себя alien boy в жизнях других людей, но когда наши отношения закончились, так и не успев толком начаться, я отчего-то винил в этом в первую очередь не себя, но его. Нас хватило ровно на два месяца без одного дня. Возможно, причиной было то, что на момент, когда это все началось, мы с alien boy уже слишком хорошо знали друг друга. Возможно, нам вообще никогда не суждено было стать чем-то стоящим вместе, но так или иначе, в те два месяца, по сути, и произошло то самое осознание, о котором и есть весь этот затянутый рассказ, точнее alien boy именно тогда поселил семена его в моей голове, и к третьему году колледжа эти семена дали очень явные всходы, позже разраставшиеся с каждой секундой. Но то, что произошло, когда все, вполне ожидаемо, рухнуло — это пока нас не интересует, нет, ведь куда важнее было то, что я вынес из того времени, когда alien boy жег мое безвольное в его руках тело, как это делает паук, поймавший очередную жертву. В конце того мая, едва свыкнувшись с мыслью о том, что alien boy был теперь моим парнем, я позвонил Марку в Скайпе. Он задерживался в Чикаго на следующий месяц: что-то про сдачу экзаменов и долгов. Тогда Марко сказал: — Не верится мне, что вы долго протянете, ТиДжо. Но я рад за тебя. И он был прав, и мы оба прекрасно это понимали. В тот вечер было холодно, а уже через несколько дней стало до невозможного душно и жарко, и я набрался смелости позвать alien boy гулять. Он написал мне: «Хотел бы быть с тобой, но занятия». И тогда мне это показалось немного странным, но alien boy частенько по вечерам играл на ударных, особенно в выходные, так что я оставил его в покое. В тот день мы провели весь вечер с Заком и Джеем, играя в баскетбол на заднем дворе, будто бы любые другие нормальные дети нашей улицы, а не три идиота, один из которых никак не может разобраться с учебой, другой — с девушкой, а третий — с парнем. В середине июня, я снова оказался в Запретном Углу, на этот раз на двадцать первом дне рождения alien boy. В ту ночь я впервые ночевал у него в комнате во время крупной вечеринки, и, на удивление, Дебби Райан впервые не было в списке приглашенных. Не то, чтобы я не был рад этому, ведь ее присутствие мгновенно сделало бы все в сотню раз более неловким, но меня это отчего-то тревожило: alien boy больше не хотел ее знать? После всего, что между ними было? Я не был уверен, что между ними было больше, чем между нами, но было странно не видеть ее, будто ее присутствие было обязательным элементом. В ту ночь alien boy целовал меня так, как никогда не целовал, и его руки касались моего чувствительного от алкоголя тела так, как Элиз никогда не могла. Было спокойно и просто, и я, пожалуй, впервые говорил о том, что мне нравилось и что — нет, так открыто. В какой-то степени, я впервые чувствовал себя свободно. Alien boy сжимал меня в своих руках так, будто важнее меня не было ничего в этом мире, и снимал мою одежду так, будто мог меня ей повредить. Это было странно, я никогда не думал, что окажусь рядом с ним в такой роли, а теперь меня переполняли эмоции, но в голове отчего-то всплывали воспоминания о самом первом его дне рождения, на котором я присутствовал, и о том, как он целовал и раздевал на этой кровати Дебби Райан. Я сильнее прижимал его к своей шее, пока он то спускался ниже, до самых сосков, то поднимался выше, кусая мочки моих ушей, и пытался избавиться от этой дурацкой картинки в голове и забыться хоть на миг. Дебби Райан позже всегда преследовала мои мысли. И вот почему вся затея залезать под кожу к alien boy была ошибкой, еще больше приблизившей мой воображаемый небесный свод над головой к точке невозврата. Моя голова горячела и тяжелела от мыслей о ней — о том, что после того, как мы расстались, alien boy поспешил восстановить с ней общение, хотя частенько говорил мне, что прошлое должно оставаться в прошлом. Она и по сей день часто беспокоит меня, но столько лет спустя о ней у меня не осталось никаких плохих мыслей, лишь какая-то почти дружеская причастность к ее судьбе и желание узнать, как дальше сложилась ее жизнь, полная сбывающихся мечт. Так или иначе, в ту ночь я был полностью в руках alien boy, и это был момент истины, мой первый секс с парнем. Я не мог сказать, что мне понравилось, как и не мог сказать, что не. Одно я знал, что, несмотря на то, что решение это, скорее всего, было необдуманным и слишком быстрым, я ни о чем не сожалел. Я в те годы только учился этому безумному искусству отрицания любых сожалений и принятия ошибок, и это был один из тех редких разов, когда даже отрицательные мысли не вызывали у меня желания сформулировать воображаемое «а если бы», как тогда то часто случалось. В ту ночь alien boy, когда мы закончили, еще долго держал мое разгоряченное лицо в своих грубых руках, и я уснул, лежа на боку и чувствуя тепло его ладоней на своих щеках, а наутро проснулся в одиночестве, и отчего-то мне резко захотелось расплакаться. Я скрутился в клубок на постели alien boy, моя поясница отдалась характерной резью, и на глазах слезы выступили скорее от боли, чем от странного чувства эмоционального опустошения. Когда я все же спустился вниз, alien boy напоил меня кофе и проводил до двери. Стоя в светлом от солнца проеме двери его Замка Сна, я почувствовал себя чуждым этому месту. Alien boy улыбнулся, коротко поцеловал меня и прошептал, светясь своими яркими волосами в лучах летнего теплого солнца: — Спасибо, Тайлер. По моей спине побежали мурашки, меня будто током дернуло — alien boy никогда раньше не называл меня по имени. Пока я уходил от его белостенного Замка Сна, пока ехал домой из Запретного Угла, пока жевал хлопья, сидя за кухонным столом, — я не мог перестать чувствовать себя идиотом, будто alien boy снова знал больше, будто я никогда не мог нагнать его в этом плане, будто все дурацкие наваждения, что случались со мной, были лишь его умелым планом, а у него, в свою очередь, был какой-то невозможный сговор с высшими силами. В тот вечер я не отвечал на его сообщения, не говорил с Заком и не звонил Марку. В тот вечер я был Тайлером Джозефом, самым обычным из всех людей, без всех этих дурацких загонов и пяти вопросов на уме. Alien boy был просто Джошем Даном, и вот тогда мне открылось отчего-то простое осознание того, что если кто-то и придумывал миры из нас двоих, то это был я, и это была полнейшая лажа, прокол, ошибка. Я был просто ребенком, а alien boy просто однажды показался мне достаточно взрослым, чтобы полагать, что его опыт — единственная истина. Я долго не мог уснуть, а наутро не мог вспомнить, что именно мне снилось, но перед глазами держались четкие образы: собственное тело на пассажирском сидении закрытой машины, канистра бензина в руках alien boy и тишина вокруг. И ромашки, много ромашек, покрывающих землю, словно снег. Он улыбался и цитировал мне своих любимых поэтов, и воздух вокруг него полнился дымными всполохами, а я слушал и не мог двинуть ни одной мышцей. Это был катарсис, если хотите, что-то типа начала моего перерождения, и это отрезвляло голову похлеще любых таблеток. Что я хотел? Я хотел вернуть все назад.

— — —

«Под навесом темной риги жарко, Я смеюсь, а в сердце злобно плачу. Старый друг бормочет мне: «Не каркай! Мы ль не встретим на пути удачу!» ©А. Ахматова.

И все же эта вся наша пародия на отношения, больше похожая на бесстыдную эксплуатацию чужого присутствия в своей жизни, рухнула. Когда это случилось, мне было отчего-то все равно, но потом голова моя горячела от раза к разу, до самого конца, до того момента, пока alien boy, наконец, не исчез из моей жизни. На этот раз с концами. Но в тот момент, сидя в ночном парке, сокрушаясь по поводу того, что моя жизнь — сплошной цирк, и что вся эта дурацкая игра не стоила свеч, а не того, что alien boy говорил мне что-то навроде: «Я не могу воспринимать тебя как парня, только как друга, извини, Тайлер», — я даже не думал о том, что мой титул skeleton man навсегда остался в прошлом и о том, что мне придется видеть, как его силуэт появляется в окне его спальни во время вечеринок совсем с другими людьми. В тот момент я был зол, почти до слез зол на него, возможно — обижен, но в голове стучал ужасный молоток ярости, и мне приходилось давить это чувство. Я продержался без слез разочарования до момента, пока alien boy не попрощался со мной, уходя вдоль по залитой светом фонарей аллее. Первые два месяца при мысли о нем у меня горело в груди и становилось трудно дышать, он редко писал мне, и еще реже упоминался в наших разговорах с Марком. Тот вернулся из Чикаго, и теперь каждый мой летний день проходил в его компании. В Северном городе было душно дышать, влага от быстрых дождей тут же испарялась в воздух, стекла запотевали, и футболка становилась мокрой с первых секунд твоего появления на улице. Я часто сравнивал то лето со всеми предыдущими, и начинало казаться, будто с каждым годом они становятся все более и более влажными и неприятными, но Марк утверждал, что это всего лишь мое восприятие, и что мне надо отвлечься. Что я и делал, и тогда мы уезжали на внезапные поездки в другие города: я мог с уверенностью сказать, что в Кливленде было легче дышать, чем дома; Марк, опять же, утверждал, что это все психосоматика, и что мне просто кажется: Марк не понимал, Марка никогда не оставляли со словами: «Пришло время вернуть все назад, чувак, как мы и договаривались». И мы и правда договаривались, но легче от этой мысли не становилось: куда же делись все наши вопросы, alien boy? Зак курил на террасе Моста, запивая сигареты облепиховым чаем, и качал головой. Марк жевал жвачку, сидя на поребрике на заправке у Джефферсонвиля, пока я ловил попутку, чтобы преодолеть оставшиеся полпути до Северного города до заката. Alien boy более не писал мне чаще раза в месяц и глупо, почти по-детски показательно игнорировал на вечеринках. К концу того лета я нашел себе работу в небольшом кафе в центре и к сентябрю съехал от родителей в маленькую квартиру на другом конце города. Марк сказал мне тогда: — Когда я советовал тебе сменить обстановку, я не имел в виду так радикально. Теперь он часто ночевал у меня, когда бывал в городе, и не только по причине нашей с ним дружбы: в этой небольшой квартирке уже через полсеместра все пропахло сигаретным дымом и разлитым алкоголем, несмотря на мои бесплодные попытки избавиться от этих назойливых ароматов. Alien boy тоже там бывал. По нашей изначальной договоренности, мы должны были вернуть все назад. В конце концов, сидя в парке посреди душного июля, царившего тогда в Северном городе, я не удержался: единственная моя просьба заключалась в том, чтобы мы все же спали вместе на вечеринках, и alien boy по максимуму возможностей ее выполнял. Никто об этом не знал, и тем реже были подобные случаи в моей миниатюрной квартирке. Когда все же такое случалось, alien boy до сих пор держал меня так крепко, будто его жизнь зависела от моей безопасности. Спустя какое-то время я осознал, что такие отношения между нами мне нравились куда больше. И пусть я знал, что у него наверняка были десятки других знакомств, другие влюбленности, и моя голова гудела от мыслей о них, надежда моя все никак не умирала, и я до последнего твердил себе, что обязательно все наладится, и мы вернем все то, что соединяло нас все прошлые годы. Тогда я не знал, как это работало, и, возможно, тем лучше было для меня, ведь после всех дурных мыслей я все же быстро восстанавливал душевное равновесие. Alien boy в те годы был почти катализатором моих переживаний: как только наше с ним общение в очередной раз затухало, я внезапно чувствовал себя более стабильным, более увлеченным в том, что раньше казалось мне важным. Я снова писал стихи, играл музыку, я будто снова получил возможность учиться чему-то новому. Это все еще было перерождение, и оно длилось и длилось, и я не мог представить, когда оно закончится. Марк встретил меня на полпути к его дому, и на лице его уже видны были оттенки зимы Северного города, рождественский дух, если хотите, и лицо его почти светилось, озаренное счастливой улыбкой: — С прошедшим, и с наступающим тоже. — Типа того. — Как тут ваша голубиная стая? Я поведал ему о тусовках на моей съемной квартире, об alien boy в моей постели и о том, как вся моя комната пропахла его сигаретами и чабрецом. Поведал о Бибо, который внезапно стал называть меня Клэнси: по его словам, это напоминало ему о моей неуклюжести и любви к простым цветам. Это прозвище прицепилось ко мне, и когда alien boy спрашивал меня, кем я был, лишь оно вертелось теперь на уме. — Мы застыли здесь, Марк. Сидим, как посреди чертовой метели, и даже не видим друг друга в ней, — заключил я. В Северном городе было уже темно, снег заметал улицы, и мы шли против пронзительного ветра к нему домой. На душе было тяжело, я думал об alien boy: в первый раз за почти что месяц. Он не поздравил меня с днем рождения, и я, стиснув зубы, постарался об этом забыть — и тогда стало легче. Сейчас же сердце клокотало, горела голова и крутило в районе солнечного сплетения, будто воображаемая фигура его шла рядом со мной, вкручивая под ребра раскаленный ребристый прут арматуры. — Не сидите тогда. Туйла, тебе надо развеяться, — Марк был, как и всегда, безумно прост. «Сколько еще страданий мне предстоит вынести, прежде, чем эта любовь закончится?» — говорил alien boy в моей голове. — Знаешь, мы прорвемся. Всегда прорывались, ТиДжо, — мы зашли в дом родителей Марка, и он неряшливо кинул куртку на крючок, направляясь на кухню. За все годы нашего взросления этот дом почти не поменялся, но отчего-то именно теперь в нем было не по себе — я списывал это на долгое отсутствие Марка с его невероятным влиянием на вещи вокруг себя. — И перестань, пожалуйста, винить себя за выбор, который когда-то сделал. Все к лучшему, помнишь? Кем бы мы были, если бы не этот самый выбор? Я кивнул, беря из вазочки с желейными бобами целую горсть. Их приторный химический вкус на мгновение вернул меня в лето, на заправку у Джефферсонвилля, и от этого короткого воспоминания стало тепло, и ужасная боль в солнечном сплетении исчезла. — Мы были бы совсем другими, и никогда не говорили бы об этом. — И это верная мысль, Туйла. Марк не готовил ромашковый чай и не пах чабрецом, не интересовался звездами и не курил. Марк не красил волосы и между Северным и Южным городами выбирал Северный. Марк был просто невероятной противоположностью alien boy, и с ним мне было по-настоящему комфортно, без натянутости и идиотских ужимок. Я был благодарен ему за это, по-настоящему ценил каждый момент, когда он все же физически был рядом. И когда он уехал, я снова остался один. В этот раз я уже не мог себе позволить написать alien boy и просто так приехать к нему: мы были далеки, и навряд ли он позволил бы мне это сделать. Я вернулся в свою маленькую квартирку, пропахшую куревом и алкоголем: белые стены ее были не хуже тюремных, и тусклая мебель совсем не создавала уюта. В тот вечер я, обдумывая последние три года и то, как резко все поменялось, решил, что более никогда не буду волноваться из-за alien boy и его вновь вспыхнувшей любви к Дебби Райан. И тогда мое перерождение закончилось, вот так просто, всего за несколько дней, что я свыкался со своими обновленными мыслями.

— — —

«мы думали — нас не склеить и не спасти. но вот, нам как будто нет опять двадцати, мы сняли поводья, видишь, как мы летим? искать успевай в поднятой на тропах пыли. мы словно не знали боли или чумы, и вообще не делались влюблены, сидим, утекая спинами в ткань коры, надеясь, что где-то в центре срастутся крылья. и крылья срастаются к зависти старых ран». ©А. Грата.

«Что ты хочешь?» Меня разбудило это идиотское сообщение. Спустя почти полтора года с тех пор, как мое перерождение прошло, забирая с собой боль в груди и интерес к alien boy, меня как холодной водой окатило. Он написал мне сам, что никогда не было само собой разумеющимся в нашем общении. Alien boy никогда, черт возьми, не писал первым. «я хочу знать, почему ты мне пишешь», — ответил я, и все мое тело пробило такой дрожью, какой я никогда не ощущал. «Встретимся?» Кофе этим утром был странным на вкус, а еда пресной. Вся квартира внезапно пахла сигаретами, а люди в метро — чабрецом. Дела не ладились, работа не шла. Летний город, несмотря на комфортную сухую погоду, казался серым и почти что по-зимнему мутным. И я везде искал глазами кудрявые волосы alien boy цвета неба, но это было бессмысленно, я знал. И я знал, что рано или поздно что-то подобное обязательно должно было произойти, но сам факт неожиданности появления alien boy на моих радарах сбивал с привычного ритма и задавал новый, будто вдохновленный его ударными партиями из нашей старшей школы. Он встретил меня в Мосте, за столиком под навесом. С реки пахло водорослями, но его чертовы сигареты и чай с травами перебивали этот аромат. И вот еще: от alien boy теперь пахло ромашкой, это было почти невыносимо, но отчего-то теперь, когда он стоял здесь, передо мной, мне было все равно на то, где он теперь обычно был, с кем, и кем он себя ощущал; он навсегда остался в моем прошлом, где всегда играли песни Селин Дион, и город засыпало снегом. Там было больно в груди и пекло голову майским солнцем по дороге в школу, и я ходил к берегам Озера Забвения, и Смотровая Башня с крафтовым конвертом меж кирпичей на лестнице светила своими посадочными огнями, напоминая о направлении на дом. — Как твои дела? — голос его был хриплым и почти хрустящим: такой бывал во время долгой болезни. Он закурил. — Были отлично, пока ты не написал. Он издал глухой смешок, лицо его исказила странная улыбка. Вокруг нас бушевал ветер, как это было всегда на этой веранде, и дым от его сигарет разносило в разные стороны. Чувствуя его запах, я не мог сидеть спокойно, сердце мое клокотало где-то внизу живота, будто я встретился со своим прошлым, и теперь у меня был шанс все изменить. Проблема была в том, что я не хотел ничего менять, теперь я был доволен тем, что происходило в моей жизни, и он мне был не нужен — или, по крайней мере, я не хотел никаких отношений с ним. — Мы договаривались, Клэнси, — сказал он. Это прозвище было странным триггером, меня будто в холодную воду окунули, связали руки и взяли за глотку одновременно. Я был, страшно подумать, в один момент весь в его власти, и вот передо мной сидел мой alien boy, светясь своим чабрецово-ромашковым лицом. Я был календулой. — О чем? — в моем горле было сухо, как в Сахаре, поэтому слова скрипели, когда звук покидал связки. — Что отмотаем все назад. — Мы отмотали. — Слишком сильно назад. — Возможно. Ты сам не писал мне, alien boy. Пальцы его правой руки тряслись: спустя столько лет тремор остался на месте. Становилось темно, и будто воздуха было меньше с каждой секундой. — Никто не называет меня alien boy, Клэнси. Почему все так не навсегда? — Никто не называет меня Клэнси. И skeleton man тоже остался в прошлом. Я не думал, что когда-нибудь мне будет так все равно на то, что происходит с тобой. — Мне не все равно. — Мы больше не дети, alien boy, и я не ведусь на твои эти фразы. В его глазах читалось что-то между разочарованием и надеждой. Я вспоминал, как в школе я смотрел на него с такой же надеждой, думая, что когда-нибудь смогу стать таким же мудрым, как он. Я вспомнил Извечный Вопрос Альтруизма и бессонные ночи под звездным потолком его комнаты. Все еще не в состоянии разбудить былой интерес в его действиях, я поддался волне ностальгии, и она захлестнула меня сильнее, чем когда-либо, снося еще один барьер на пути к давно забытым чувствам. — Я купил себе новую установку, знаешь? Я не смог сдержать улыбки: спустя столько лет, он все же продолжал играть. — И еще съехал от родителей. Мы с Дебби снимаем квартиру в центре. Заходи на чай. Дебби Райан, ромашковая Девушка Со Сбывающимися Мечтами. Он все же вернулся к ней. Мне стало тепло от этой мысли: пусть и июньская погода совсем не располагала к ознобу, но от самого вида alien boy напротив мне становилось некомфортно, но теперь внезапно жар вернулся, грея грудную клетку. Возможно, то была ревность, но если я и не был его идеальной парой, то она была, и если их отношения, несмотря на все разрывы, работали, я был рад за них. Искренне рад. В голове гудело. — Помнишь, как мы хотели создать группу? — Конечно. — Это было глупо. Он усмехнулся: — Возможно, но всяко лучше чем переставать общаться. Что ты оставишь после себя, Клэнси? Я промолчал. Моя спина будто вросла в деревянную плетенку стула. Он откинулся назад, положил голову на плечо, обводя мой сжавшийся на своем месте силуэт таким взглядом, будто когда-то давно я разочаровал его, и теперь его мир был абсолютно разрушен, испорчен раз и навсегда. Это, возможно, было правдой для нас обоих. В моей голове Закари сказал: «Можно ли писать чужим людям в час ночи, просто чтобы сказать, как сильно все достало?» Alien boy напротив меня улыбнулся своим мыслям, проверил сообщения в телефоне, без особого интереса начал настукивать ритм по стенке кружки. Постепенно этот ритм перерос в другой, ужасно знакомый, будто зовущий мои мысли в прошлое, где он вычитывал мои стихи и спрашивал вопросы. Вопросы. Их было всего пять, но они будто складывались в огромный текст, давили на мои плечи злополучным небесным сводом, мягким облаком дождевой воды. Я задохнулся на пустом месте, мне будто стянуло мышцы в один клубок. Alien boy посмотрел на меня непонимающим взглядом. Ему это почти наверняка было чуждо, и поэтому сейчас, в этом дурацком вихре с запахом речной воды, сигарет и чабреца, я вновь чувствовал себя одиноким: последняя стена рухнула, оголяя то, что я так давно держал в себе. — Ну и что ты пришел, на кой? — Я пришел, чтобы вернуть тебе то, что ты решил забыть. — Не ври. — Ты все еще мой друг, Клэнси. — А я все еще люблю тебя, alien boy. Я встал. В голове не укладывалось, как оно все так сложилось, как прошли эти почти семь лет нашего знакомства. Когда-то я читал его, как раскрытую книгу. Теперь он читал меня. На глаза навернулись слезы. — Не уходи, Клэнси. Мой кошмарный детский голос в голове продолжил: «Я так не хочу тебя терять». Нет, нет, оно так не работало, никогда. Ни единого раза в моей памяти. Он всегда был режиссером, а я актером в этом его притворном театре. Я больше не хотел такого, и сердце болело так, что хотелось его выплюнуть и оставить лежать на наливном полу Моста. — А-а-а ты сегодня кто-кто-кто, неведомый, зеркальный? — пробормотал я, исподлобья глядя на него. — Потерянный. — Мне очень жаль. Глупо это все, чувак. Он не отрывал от меня взгляда, и я не мог двигаться, но все же я зарекся, оставил его в прошлом, и больше он мне был не нужен. Пересилив желание вернуться и поцеловать его в последний раз, я отвернулся и пошел к выходу: — Прощай, alien boy. Спасибо. — Что ты хочешь, Клэнси? Почему отвращенье сок, а любовь нектар? Я не ответил ему. Пошел ты к черту, alien boy, вместе со всеми твоими пятью идиотскими вопросами.

— — —

«мы уже не помним, где у нас что болит, как душа и пальцы у гитариста. в нашем доме чисто, как будто пришла уборщица и вынесла мусор в пакетиках пообъемней., а что там пьют, когда жить не хочется — мы и это тоже уже не помним». ©А. Грата.

Спустя почти год после нашей последней встречи, я уже почти не мог вспомнить, как выглядел когда-то такой важный для меня alien boy. У нас обоих были свои жизни, и эти жизни почти не пересекались: я иногда видел Бибо на улицах города, и он улыбался мне какой-то странной улыбкой. Все шло своим чередом, и мы стремительно теперь уже старели, обрастая рутиной, как камни мхом. В последний раз я слышал, что alien boy сделал Девушке Со Сбывающимися Мечтами предложение. Тогда в голове снова зашумело, но никаких чувств не было, только воспоминания о нашем совместном взрослении: Хэллоуинах и днях рождения, Рождестве, стихах и прогулках в Месяц Войны с Окраинами. О костюме скелета, пасторском воротничке, белой кофте с пришельцем и Айзеке Азимове на книжной полке. Несколько дней после известия об их помолвке, мне снилось, что мы с ним снова видимся, и он целует меня в щеки, по которым текут слезы ностальгии. Мне снилось, что я пою ему о продаже волос и создании мира, в котором я держу все под контролем. И он говорит мне марковыми словами: «Конкуренция с самим собой — самая страшная из всех». И я кричу, чтобы он оставил меня в покое, одновременно зарываясь в его мягкую белую кофту из того дождливого января. В моих снах играла вечная Селин Дион. Он целовал мои руки и губы, касался моих голеней и шеи. Болела голова. Приехав на рождественские праздники к родителям, я отказался спать в своей старой комнате. Зак курил на крыльце вместе с отцом. Мэдди привела своего парня. Марк приехал в апреле, сказав, что ему удалось выторговать себе неделю выходных. Тогда мы встретились снова, и это был последний раз, когда я видел alien boy. Нас было всего восемь человек на этой вечеринке, что Марк закатил: трое одноклассников, я, alien boy, Бибо и Сара. Alien boy сказал, что Дебби укатила на побережье до июня, и моя голова опять разболелась, я поспешил залить это алкоголем, и он сделал то же самое. В этот вечер мы танцевали и пели, и alien boy касался меня так, что все мои стены рухнули снова, я так и не умел ему сопротивляться, и теперь я был будто маленьким мальчиком, который больше всего на свете мечтал встретить рассвет в его руках. К трем часам утра он уснул в кресле в гостиной, и мое отчаянно колотившееся сердце успокоилось. Я боялся его, он был призраком моего прошлого, но, в отличие от остальных таких призраков, меня тянуло к нему, и пьяный мозг с трудом сопротивлялся желанию подойти и поцеловать его. К четырем, когда все пошли спать, я поспешил ретироваться в отдельную комнату через стену от марковой, и только дверь за мной закрылась, на глаза навернулись слезы. Над нашим Северным городом виднелись уже первые лучи рассветного солнца, и было очень холодно, будто все окна раскрыли нараспашку. К рассвету я успокоился и даже почти уснул. И потом он пришел. Заглянул в мою комнату, дождался, пока я решу, что притворяться спящим бессмысленно. — Хэй. Можно прилечь? Сердце кольнуло. В своих попытках вычеркнуть его из своей жизни я совсем забыл о том, каково было видеть его лицо. И я не мог ему сопротивляться, об этом я тоже уже не помнил. — Да, заходи. Я был чертовым щенком, которого забрали из приюта, чтобы на следующее же утро вернуть обратно. Кровать была узкой. Он стащил свои залитые текилой джинсы и забрался под одеяло. От него пахло чабрецом и ромашками, сигаретами и полынью, как в далекие годы старшей школы. В моей голове пронеслись воспоминания о нашем первом разе. Я так скучал по тому, что было до него. Глаза снова заслезились. — Не плачь, Клэнси, — пробормотал он до безумного нежно, касаясь своими грубыми пальцами моих глаз. Мне было больно, я чувствовал, что это все притворство. — Я не Клэнси. — Да, знаю. Ты skeleton man, всегда им останешься. Меня затрясло. — На кой? — Я скучаю по тебе. — И что? Ты не нужен мне. — Ты врешь, — сказал он ровным голосом. Я почувствовал себя идиотом. Он видел меня насквозь, и его горячие руки, гладившие мой живот, напоминали мне об этом. Хотелось свернуться в клубок, как и всегда рядом с ним, и этого я тоже не помнил. В комнате стремительно светлело. Когда я успокоился, он начал говорить со мной о звездном небе, Южных городах, в которые ездил, и комикс-вселенных. Его руки прижимали меня к его теплому телу, под одеялом было жарко. Я соврал бы, если бы сказал, что не скучал. Будто два года назад цвета в моей жизни кончились, и наступила бесконечная серость белого шума. Его волосы теперь были, совсем как в первый год нашего общения, темными и мягкими, я путал в них свои пальцы и мурашки пронзали мое тело неровными волнами. Я вел руками по его мышцам и говорил: «Дельта, трицепс». Он кивал и рассказывал мне о том, что хочет все же попробовать собрать группу. Я молился, чтобы Марк не читал мне потом нотаций. — Что ты хочешь? — спросил я. Он молчал, глядя мне в глаза. — Тебя, skeleton man, — пробормотал он спустя какое-то время, и в этих словах не было никаких чувств, ну, конечно, между нами их уже давно не было. — Как же Дебби? — Забей, — я давно не слышал этого слова, хотя в двенадцатом классе именно оно определяло его — и мое — существование; сердце гулко застучало в ушах. Он укусил мою мочку уха, поцеловал в шею, и я сдался, позволил ему делать с моим безвольным телом все, что он хотел. Мне было все равно. Я уже не помнил, каково это было. Он целовал мое тело, позволял мне кусать его плечи, когда было больно физически, но это все было пустое, идиотский ритуал, чистое получение удовольствия и ничего больше. Я выгибался ему навстречу, понимая, что все закончится, когда солнце окончательно встанет. И оно поднялось над горизонтом, в комнате стало светло; оголенное тело курящего у окна alien boy засияло оранжевым в лучах. — Скоро лето. Она вернется к тебе с побережья. — Кем ты был вчера? — он затушил сигарету и выкинул ее на улицу. Я задрожал. — Ею. — Нет, ты был собой. Не ври, Тайлер. — Я не Тайлер. — Ты skeleton man, всегда им был. — А ты alien boy, и всегда им будешь. — Извини. Он развернулся, садясь на подоконник. Его плечи мягко и плавно двигались, тени перемещались по телу. Я представил, что тени — это синяки, и мне захотелось расписать все его тело ими. Руки сжались в кулаки. В том апреле ничего не было правильно. — Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — спросил я. — Нет, наверное. Я не помню. Мне очень хотелось согласиться, но я промолчал, разглядывая тугое плетение постельного белья. Его грудь была расцарапана моими короткими ногтями, толстые полосы покраснели и распухли. В затылке ныло. Он подошел и сел рядом со мной, попытался взять мою руку. Это все было так неправильно. — Хэй, alien boy, — он посмотрел на меня почти так же, как в последнюю нашу встречу на веранде Моста. — Будь счастлив, хорошо? И оставь меня в покое. Я не помнил, что я чувствовал рядом с ним раньше, я не помнил, что было в моей жизни до него. Я не помнил, что у меня болело, и как это надо было лечить. Но он помнил, я знал это, он все еще был моим alien boy, и я знал его, как свои пять пальцев. У него была ударная установка дома, и его комната в родительском доме пахла травяным чаем. Под потолком в ней висело целое небо. И он безумно любил наблюдать. Я готов был позволить ему это делать, если он больше никогда не приближался бы ко мне. Он кивнул, убрал свою руку, опустил глаза. Я улыбнулся, потрепал его волосы в последний раз, прошептал короткое: «Спасибо за все», — и вышел вон. Наши с ним пути в этот момент разошлись навсегда, но я, зная, что он этого никогда не сделает, все равно до последнего надеялся, что он пойдет за мной следом. Этого не случилось. Этого не должно было случиться. Тем утром в апреле вся наша история резко закончилась, но сердце мое продолжало болеть еще несколько месяцев. Я знал, что его сердце тоже болело. Это я помнил всегда.