--the 5--

«Но под этим небом, уткнувшись в облако печали, Пробуешь спросить: для чего все так не навсегда, Для чего небесконечна дорога? Но не отвечают, Льется на теплые щеки мертвая вода». © А. Кудряшева

Подходил к концу пятый год нашего с alien boy знакомства. Это был замечательный сентябрь: теплые августовские дни растянулись на всю его первую половину, я подставлял тут же обгоравшие щеки северному солнцу, шагая из колледжа домой. Так и не поступив в другие города, я страстно мечтал о выдуманном Слоутауне, где я мог спастись от скорости Северного города, с которой события порой сменяли друг друга и которая была порой просто невероятной: я не успел заметить этот переход от растерянности, царившей в первые дни нашего пребывания в кампусе, к рутинности происходящего. Забавен был тот факт, что погода не изменяла восприятия того, что происходило; каждое утро ты вставал, смотрел за окно, и было совершенно не важно, что было за окном: снег ли, дождь, солнце, ураган — ты шел на занятия, и эйфории от ощущения собственной взрослости не стало уже ко второму месяцу обучения. Тем не менее, были моменты, когда внезапно в моей голове что-то щелкало, и я будто начинал осознавать тот факт, что что-то все же изменилось, и немногое я могу теперь обнаружить в себе из того, что было во мне, скажем, в десятом классе (подумать только — три года назад). В такие моменты ты действительно понимал, что становишься если не взрослее, то старше — уж наверняка, и было особенно ощутимо, что что-то ты перерос, а что-то все так и осталось внутри, старательно заглушаемое в течение недель, месяцев, лет. Мне казалось забавным, что при таком уровне самосознания, ты никогда не мог вернуть эти скрытые от самого себя черты характера, привычки и увлечения самостоятельно, но они находили выход в абсолютно ненамеренных жестах, фразах, появлениях знакомых. В двадцатых числах сентября внезапно стало холодно, будто надо мной был не небесный свод — единственный концепт, от которого я никогда толком не избавлялся, и который оставался нескрытым, постоянно крутясь у меня в голове, — а печальное облако, такое, какое сопровождало героев мультиков в плохие для них моменты. В голове в эту осень всплывали скрытые воспоминания, старательно забытое былое: я находил старые журнальные вырезки и конверты с вопросами, распиханные по книгам, и было удивительно, что всего за год я перестал так привязываться к словам alien boy и его вопросам, когда-то тревожившим меня покруче каких-нибудь бытовых проблем. Эти изменения в собственных мировоззрениях казались мне захватывающими не менее их неосознанных проявлений. В те редкие моменты, когда я все же останавливал быстрое течение собственной рутины, чтобы взглянуть на жизнь вокруг меня во всем ее разнообразии, внезапно казалось, будто я оставался единственным, что одновременно разительно менялось буквально каждый день и не двигалось, хотя, наверное, менялось как раз-таки мое окружение, но я был не в силах этого заметить, как иногда во время длительных путешествий на поезде может показаться, что движется отнюдь не состав, в котором ты сидишь, а земля вокруг тебя. И вот, в октябре, за пару дней до очередного Хэллоуина, — пятого с тех пор, как я впервые встретил alien boy; с тех пор, как его призрачная худая фигура, слабо возвышаясь надо мной в отражении, впервые явилась мне, задавая первый из трех своих вопросов, — я увидел его, реального и яркого в этот раз. Я не мог отвести взгляд, как и всегда. В тот день больше ничто не шло так, как задумывалось, и всего на секунду встретившись взглядом с alien boy, я больше не мог избавиться от его образа перед внутренним взором. Вечером, зайдя домой, я открыл Твиттер, чтобы увидеть знакомые юзернейм и юзерпик, и вот эти знакомые старые фразы, прошлогодние и те, что были до этого. Отказываясь от прошлого, я забыл удалить эти переписки, как напоминание о нем, и потому теперь внезапно @alienboy был моим старым другом, кем-то, в кого я был когда-то влюблен, кем-то до дурацкого захватывающим, кем-то, кто научил меня быть собой нынешним, отнюдь не незнакомцем, которым я так хотел его представлять. Он смотрел на меня с фото, светя своими закатными волосами, которые за этот год сменили цвет до цыплячье-желтого. Он смотрел на меня с фото, и он был таким знакомым, таким до странного близким, что у меня в момент сперло дыхание. Фразы, которые я хотел сказать ему, висели в воздухе сотнями букв, было много мыслей, и я не мог избавиться от их лексического выражения, хотя в моем понимании именно лексическое выражение мыслей, образов, воспроизводимое нашим мозгом, было на тот момент если не non grata, то уж точно необязательным. Слова создают границы, определяя буквально все, что нас окружает, другими словами, что они несут за собой. Свобода от слов казалась мне тогда необходимым составляющим так любимого мной визуального искусства, но я все же продолжал исписывать каждую страницу своего скетчбука целыми абзацами. Я говорил этими линиями слов, и я мыслил ими, наравне с нотами песен, которые я все же продолжал писать, пусть даже и не надеялся уже хоть когда-нибудь играть их с ударными партиями alien boy. От языка было вечно никуда не уйти, и теперь я, зависнув посреди своей комнаты, ловил в воздухе буквы, и они сложились, наконец, в: «Для чего все так не навсегда?» Alien boy прочел мое сообщение тут же, но не ответил — ни в тот же момент, ни через неделю. После этого я не видел alien boy в колледже, с того самого дня сомнения начали закрадываться в мой разум: был ли то действительно он, а не очередная внезапная вспышка сокрытых воспоминаний? Я не знал точного ответа, и меня это озадачивало. Было сложно сознавать, что именно произошло в тот день, когда я увидел его; я отчего-то больше не мог себе доверять. Сложно было отделять истинное от ложного, реальность от выдумок моего разума. В тот вечер Марк позвонил мне в Скайпе — он уехал учиться на север, и я искренне не понимал его, отказываясь верить в то, что кто-то готов сменить наш Северный город на еще более холодный и серый. Тем не менее, он уверял меня, что в Чикаго совсем нет северных людей, а зимы теплые и снежные, так что он будет в полном порядке. В тот вечер, позвонив, говорил только он, и это было комфортно, у меня не было мыслей о внезапно вернувшемся alien boy, и я был благодарен Чикаго и его дождям за то, что Марку было, что мне рассказать. В тот вечер, в тот самый момент, когда он рассказывал мне о том, как в его новом городе все иначе, оповещение будто громом прозвенело сквозь всю мою комнату, и, извинившись перед Марком, я дотянулся до телефона, только чтобы увидеть @alienboy на месте юзернейма отправителя. «Ты вырос», — написал он, и этого было достаточно, чтобы лишить меня сна. Был четверг, и я всю ночь видел худой и прозрачный силуэт тени alien boy на потолке своей комнаты. Он спрашивал у меня: «Как ты делаешь это, skeleton man?» И я, как и всегда, не знал, что ему ответить. Наутро было дождливо, наутро был ноябрьский ветер и желание сдаться. В такие дни было отчего-то холодно не только снаружи, но и внутри, уровень саморефлексии зашкаливал, и вот в колледже я ощущал себя неким Наблюдателем. Это было, наверное, самое странное время, потому что текст сообщения висел перед моими глазами, отказываясь покидать мысли, и я перестал ощущать, что веду себя естественно, так, как сам того хочу, я будто подстраивался под то, что ожидали от меня увидеть мои новые знакомые, преподаватели и прочие вышестоящие инстанции. Подавляемые образы сыграли со мной злую шутку, заставив подавить и что-то, что всегда казалось мне только моим, истинным и верным. Все эти люди рассчитывали на меня, они знали меня уже после отъезда alien boy, и я просто не мог поступать иначе, ломать их ожидания, просто бросать все и уезжать. Этот ноябрь определялся наличием слова «теперь» — простого, берущего за душу своим употреблением, предусматривающего наличие некоего «тогда», скрывающего за собой тяжелую ноющую ностальгию. Я всей душой ненавидел чертово «теперь», но в этом ноябре это слово было моей мантрой, звучащей в диссонанс с горячими щеками под дождем. Alien boy написал мне за тот ноябрь только два раза, и второй случился ближе к его концу: «Отчего здесь так холодно? Для чего все так не навсегда?» И впервые за многие месяцы я ответил ему, потому что мне отчего-то казалось необходимым быть настоящим хоть с кем-то в своей жизни. В тот день я сидел на чердаке, куда были сброшены старые книги, и перебирал их в поисках остатков своей старой личности, чего-то, что знал когда-то alien boy, что он своими руками когда-то вылепил из меня. И вот, сидя в ворохе старых бумаг, перебирая в голове фразы, будто собираясь написать книгу, я ответил ему: «Ты не знаешь настоящего холода, alien boy. Ты никогда не был здесь в такие времена». И он и правда не знал, потому что он всегда забирал с собой это тепло. Когда он уехал, в городе запахло холодом и снегом, выхлопными газами старых развалюх, ездящих по окраинам, гнилым деревом и червями. Это было тем, что оставалось после того, как он с его запахом сигарет и скошенной травы уходил. Оставались гниль и ромашки. Alien boy не ответил на мое сообщение, но первого декабря на моем пороге стояла коробка, обтянутая ярко-желтой, почти цыплячьей, оберточной бумагой, и на ней было написано: «;@]]/ ,*=%;!@/ $(÷)÷%[. ?@.» Мне оставалось только догадываться, что это было поздравлением с днем рождения. Внутри была упаковка ромашкового чая и полароид с нашими лицами. Я устал бояться встреч с alien boy, и в тот вечер я оказался на пороге его Замка Сна в Запретном Углу с рукой, поднятой в нерешительном жесте, застывшей над кнопкой звонка. Он смотрел на меня из окна своей комнаты на втором этаже.

— — —

«для того, кто всегда один. да не годы — десятки лет. не стесняйся ты, приходи. здесь нагрето — ложись под плед. пусть летают вокруг грачи, я тебя в этом не виню. если больно — кричи, кричи. чаю будешь? я заварю». © А. Грата

Вот что было странным в этих наших отношениях «после»: мы просто не могли найти все эти старые точки соприкосновения. Когда-то давно, когда мы только начали активно общаться, мне отчего-то думалось, что мы просто невероятно похожи. Теперь же, однажды потеряв связь с ним, я не понимал, что изменилось, но общих тем больше будто не оставалось, все больше было тишины, все больше приземленности. Alien boy встретил меня на пороге спустя несколько минут после того, как я оказался там, провел меня в комнату, и вот снова появилось во мне это старое теплое ощущение болезненной ностальгии где-то внутри, горячим чаем без молока расползающееся где-то по нутру, вызывая корчащееся желание слушать старые песни. Я будто был снова ребенком, будто мне снова было на год меньше, и я не жег все эти останки alien boy в своей жизни, не кричал и не плакал в пустое серое небо надо мной. Я больше не был подавленным, я не был безутешно влюбленным, я больше не хотел оставить это все позади. Он будто вернул это все в меня. Открыл то, что я давил в себе, и это было больно, криво и неправильно, я не хотел с этим мириться. Его ромашковый чай все так же, как и раньше, отдавал виски, тем самым, что был спрятан у него под столом в нашем общем школьном детстве. Передо мной в тот момент был все тот же, что и обычно, alien boy, и пахло от него так же, как и всегда. Это было так странно: он возвращался, и теперь это были воспоминания былого года, смешанные с другими, более ранними; и он, пусть даже другой, совсем другой, казался мне все тем же. Я отказывался принимать, что мы все менялись. Пальцы моих вытянутых ног, замерзшие от сквозняка в его теперь снова полной истинного, не приглушенного его духа, обители, внезапно сплетались с его, наши губы соединялись, наши тела, его руки держали мои щеки, я просто не мог осознавать, не знал, как это работало. Было до слез грустно, я чувствовал себя использованным, я чувствовал себя заменой кому-то еще, хотя это, возможно, было не так, но. В то же время было безумное чувство эйфории: я был нужен ему, все еще, спустя пять лет, спустя год, проведенный порознь. Я проводил эту первую ночь своего двадцатого года жизни с ним, и это было единственным, что имело значение. В те странные часы в его комнату врывался холодный воздух, и я опускал взгляд, будто смущенная девчонка, мои руки сжимали тонкое покрывало на его кровати, и он говорил со мной чьими-то чужими цитатами, будто я совсем не должен был видеть его таким, каким он представал передо мной. Он зажег спичку — одну из нескольких коробков, стоявших на полке около его кровати, — и завороженно говорил, глядя на ее дрожливое пламя, в котором черты лица его были будто точеными, рублеными, совсем не такими, какими я привык их видеть. Горбинка его носа то ясно высвечивалась, то пропадала в тени, и под глазами залегали тени: — Если больно — кричи. Я сегодня — открытая книга. И я пришел, чтобы оставить здесь какой-то след. Не спи, не спи, не спи. Его фразы были несвязными, и в будто вырезанных на его лице ножницами глазах блестел этот странный, почти маньячный огонь надежды и призраков прошлого, огонь того, что я сжег прошлой зимой. Он говорил и говорил — о страхе, об огне, о смерти. О всепрощении. В тот момент я будто терял его, он отдавался огню спичек, загоравшихся одна от другой с громким шипением, и растворялся в его температуре. — Я рад, что ты вернулся, skeleton man, — сказал он, опуская голову. Мне захотелось сказать ему, что вернулся совсем не я, а он, и благодарен тоже должен быть я, но никак не он, однако в тот момент отчего-то ни звуку не удалось покинуть моих разомкнутых связок. — Я устал. Бороться с окраинами больно. Страшно, будто отказываешься от целей своего существования и самого себя. И в тот момент я внезапно понял, чем была Война с Окраинами. Я думал часто, что смысл ее заключался в саморефлексии, но не видел под этим того Великого Замысла, который открылся мне этой ночью, того Великого Замысла, который стоял за этим всем, выдуманный ее создателями в жарком Мемфисе. Война с Окраинами должна была навсегда изменить всех, кто ступил на ее путь. Она была призвана донести этой рефлексией, что есть «теперь» и что есть «тогда» — так нелюбимые мной понятия. Каждый воин ее четко делил для себя жизнь на теперь явно существовавшие «до» и «после», и alien boy уже тоже был иным. Война с Окраинами показывала людям, что они чужие на собственной меняющейся родине, что они никогда больше не будут с ней на одной волне. Я не знал, что с этим делать; я не знал почти ничего о новом человеке, сидевшем передо мной. Меня это пугало, клянусь, мне было даже, возможно, страшнее, чем ему. Я понял, что имел в виду Марк, когда сказал мне в Скайпе однажды, что alien boy что-то переосмысливает, меняет в самом себе и своем мироощущении. Мне всегда казалось, что он всегда понимал alien boy куда лучше меня, будто между ними была та связь, которую мне никогда не доводилось почувствовать, и теперь я знал, что это происходило на самом деле. Возможно, Марк прекрасно понимал alien boy в этом смысле, вынужденный тоже мириться с этой мыслью. — Изменился не я, — пробормотал я в смутное мгновенье тишины. Он слабо улыбался в темноте, сжигая спички. Горка обугленных щепок между нами росла, а ночь все не думала проходить. За окном был декабрь, и пальцы ног мерзли от одной только мысли о том, что к утру мне придется идти домой. — И вернулся не я. — Ты вернулся в мою жизнь, и этого мне достаточно. Он поднялся с кровати, вынул из ящика свернутый в трубку постер. — Повесишь его к своим цитатам. — Их больше нет. — Почему? — Я прощался с тобой. И с ними — тоже. Alien boy промолчал с минуту, словно обдумывая, нужен ли мне все же этот постер. — Теперь ты создашь новую систему, правда же, skeleton man? Эта его вера в меня — за последние полгода я ни разу не ощущал такого. Марк уехал, и мне иногда начинало казаться, будто я один в этом Северном городе. Все мои братья и сестры выросли, и внезапно даже с Заком мы потеряли ту связь, какая была у нас когда-то. Сегодня ночью в моей жизни снова появился человек, веривший в то, что я все еще чего-то стою и что-то могу изменить. Будто я снова стал для кого-то этим странным видом супергероя, дающего мотивацию делать что-то, кроме бездумного саморазрушения, которому мы все любили предаваться в той или иной мере. В лице alien boy было нечто, чего не было там никогда. Я порой думал о том, как можно определять человеческий характер по лицам. Такое часто можно было встретить в книгах: будто волшебным образом образ нежного мальчика-Скотта Фицджеральда у Хемингуэя отражался в его поступках; грубоватые, нескладные будто персонажи автобиографии Сартра вели себя, будто стараясь соответствовать внешности, грубо и прямолинейно, и даже в современных подростковых трилогиях зачастую можно было проследить это следствие одного из другого и наоборот, хотя в жизни я довольно редко мог похвастаться тем, что первое впечатление о человеке оказалось бы правдивым; для меня это оставалось загадкой: был ли я так плох в этом, или же даже самые биографичные книги пользовались этим странным принципом художественного вымысла? Alien boy не был исключением в моем случае, вспоминая первое мое впечатление от появления его в нашей школе, я не мог не улыбаться прошлой своей наивности. Я верил тогда, что люди приходят и уходят, и что никогда кто-то подобный ему не сможет задержаться в моей жизни. Мне казалось, что мы принадлежим слишком разным кругам, чтобы вообще хоть как-то поддерживать общение. Теперь же — от него было не уйти, и это все безумно походило на дурацкий мелодраматический фильм о предопределенности судьбой. Не то чтобы мне это досаждало, напротив, эти вечные драмы отвлекали меня от прочих проблем, и, занятый мыслями о реальности его фигуры в своей нынешней жизни, я забывал на секунду о своем фактическом одиночестве в Северном городе. — Хочу, чтобы ты помнил меня всякого, — сказал он, — хочу, чтобы ты понимал все, что есть во мне, skeleton man. Это просто, как читать букварь, — я покачал головой, глядя на спичечные огарки сквозь темноту. — Доверься мне, вдруг меня не будет через день-два. — Я больше не знаю тебя, как тебе довериться, alien boy? Ты другой, ты не навсегда. — Построим все наново? Попробуем: не пойдет — всегда можем перестать, — сказал он, придвигаясь ближе. У меня от этого отчего-то перехватывало дух, будто я был влюбленной школьницей. Давно подавленная симпатия к нему раскрывалась во мне по-новому, будто бы переосмысленно. Я вспомнил Дебби Райан с ее Сбывающимися Мечтами и сигаретными ромашками, то, как она вечно куда-то спешила, проносясь мимо меня по улицам Северного города. Разница между мной и ей была разительной, но на момент в голове пронеслась мысль о том, видел ли эту разницу alien boy, существовала ли она вообще когда-то в его сознании, или же я, или она, были просто заменяющими друг друга элементами общего паззла? Это было так просто в теории, но сложно на практике, будто за последние несколько лет сама концепция простоты приобрела сложность и стала двудонной, скрывающей в себе дополнительные смыслы. Хотелось вернуться в начало старшей школы, хотелось отказаться от всех изменений. И это было ошибкой, одной из многих, что я уже совершил на тот момент. Ошибкой было решение остаться в Северном городе. Ошибкой был поцелуй прошлым летом. Ошибкой было то сокращение дистанции, которое произошло между нами за все эти годы. Теперь же ошибкой стало то, что как только губы alien boy оказались непозволительно близко от моих, я отрекся от своих прежних сомнений и решил остаться в его теплой темно-синей комнате до утра.

— — —

«А ты готов принять — как на духу — Весь этот город — тихий, мерзлый, робкий. Пусть елка засыхает, ясный иней, Пусть позолота думает слезать. Пусть принц неласков с шутками твоими — Не просыпайся, раз уснул в слезах. Не просыпайся в этот сумрак твердый, В «you don't love me», зажатое в горсти. Три дня проходят — наступил четвертый, И непонятно — как перенести.» ©А. Кудряшева

Тогда рождественские каникулы начали пролетать странной пеленой пьяных бурных ночей и серых дней, в которые мало кто из домашних осмеливался меня будить. Колледж казался временем абсолютной свободы в плане празднования в это время, и Рождество означало воссоединение со старыми друзьями, так (не)давно покинувшими Северный Город, череду грустных и не очень встреч и изумленных возгласов: «Ты отчего-то так изменился!» Эти каникулы стали первыми среди тех, что промчались мимо куда быстрее, чем я мог себе представить. Угрожающие очередным учебным семестром, разлукой с Марком, с которым мы практически не расставались в эти две недели, и январским снегом, они просто рухнули на меня обилием планов и ожиданий, оставляя от каждого проведенного впустую дня неприятный осадок бездействия. Я очнулся от своего оцепенения только в самом конце этого перерыва, когда до начала учебы оставалось всего несколько дней. В тот вечер мы сидели в старой комнате Марка в доме его родителей, он складывал вещи в свой небольшой потертый чемодан, с которым приехал из Чикаго. День был мутный, будто пропущенный через линзу мягкого фокуса, и торопиться не хотелось, хоть и в мозгу назойливо отдавались сотни напоминаний о неисполненном. За праздники я ни разу не вспомнил об alien boy, и не мог на это жаловаться, но в этот вечер Марк неожиданно спросил: — Как там поживает твой alien boy? — одной фразой разрушая слабую дымку спокойствия, две недели приятно окутывавшую меня отсутствием его в моей жизни. Alien boy вызывал во мне странное беспокойство — такое, какое бывает в решающие моменты жизни, — за несколько лет превратившись из объекта восхищения в источник моих душевных проблем и переживаний. Одной мысли о нем хватало, чтобы довести меня до нервозного состояния; у меня сосало под ложечкой, свербило в районе глотки, скручивало пополам от ненависти к себе самому и к нему тоже: за то, что эта неопределенность между нами часто мешала мне двигаться дальше и сосредотачиваться на чем-либо ином, за то, что ни он, ни я сам, не предпринимали попыток что-то с этим сделать. Меня пугало состояние слепой влюбленности, я никогда раньше не ощущал подобного; даже теперь, когда вся ситуация дошла до того, что отрицать реальность происходящего между нами было глупо, меня мутило каждый раз, когда я задумывался об этом. Alien boy, мой учитель, человек, за которым я двигался последние пять лет, внезапно был для меня не только примером, но и тем, кто меня слушал, единственным в Северном городе в отсутствие Марка, кто действительно был заинтересован в моих мнениях. К сожалению, идея отрицания таких людей в моей голове сидела слишком плотно, чтобы быть спокойным в его присутствии. — Я не знаю, — сказал я, глядя на полосы желтого скотча, которыми Марк обмотал ручки чемодана, как знаки отличия. Это было правдой, по крайней мере отчасти: наше общение с alien boy сводилось в последний месяц к редким разговорам о погоде и столь же редким взаимным ответам на четыре вопроса, набравшиеся за все время нашего общения и ставшие некой традицией, связывавшей нас еще сильнее. — Это странно, — пробормотал Марк задумчиво. — Я думал, вы близки. В последнее время, даже в его отсутствие, мы редко говорили об этом, и дело было, скорее всего, в моем нежелании думать об alien boy лишний раз. Тем не менее, Марк был куда более заинтересован в моем благополучии и счастье, чем я сам, так было всегда, и утверждать о беспочвенности его волнения было бы глупо. — Ты очень похудел, Туйла, тебе это все не на пользу. — Я знаю, Марк. — Что вообще между вами происходит? — Нерешительность и боль в солнечном сплетении. — Ты не думал, что кто-то должен в этом разобраться? Марк задавал слишком много правильных вопросов, и это коробило меня сильнее любых мыслей об alien boy. Чикаго поменял его, он повзрослел, и стал куда больше похож на меня, заставляя меня ненавидеть все эти размышления и слишком точно бьющие вопросы. Меня страшила мысль о том, что мы все по итогу пропитаны одинаковыми мыслями и идеями, формулируя наши фразы похожими схемами и словами. Мне казалось тогда, что это обнуляет хоть какую-то значимость всего, что я так долго объединял в общие концепты долгими зимами старшей школы. Желания продолжать разговор не было, потому я уставился в окно. На нашей улице было пусто, дома, в рождественские каникулы полные чужих давно забытых голосов, поражали тусклостью фасадов со снятыми уже украшениями и темнотой окон. Праздник закончился, и теперь вот, попрощавшись с ним, надо было возвращаться в серость будней. Делать этого не хотелось. Не хотелось вообще отказываться от чего-либо, происходящего в тот момент: отпускать Марка в Чикаго, снова сталкиваться с проблемой присутствия alien boy, готовить проекты в колледж. Увы, момент заканчивался, и уже спустя двадцать минут мы с Марком летели в такси в аэропорт. Оставшись один в холлах аэропорта, когда Марк, попрощавшись со мной, пошел на регистрацию, я почувствовал внутри такую безумную тоску, какой не чувствовал с самого дня рождения: на нее просто не хватало то времени, то сил. В тот момент нахлынувшее вновь одиночество внезапно чуть ли не довело меня до слез; трясущимися руками вынув телефон, я зашел в Твиттер и набрал сообщение пользователю, юзернейм которого рябил перед глазами целыми днями не хуже его цветных волос. «И ты спросишь — зачем ты пришел? На кой?» Ответом мне последовало: «Ты придешь, чтобы заглушить это в себе», — и правдивее этого не было ничего. И я пришел: заскочил в последний автобус до Запретного Угла и белостенного Замка Сна с кустом бузины, в котором не был с самого начала декабря. Увешанный искусственными сосульками и сверкающий разноцветными гирляндами в окнах, он встретил меня по ощущениям куда теплее, чем мой родной дом. Alien boy не вышел меня встречать, и я, осторожно постучавшись, слабо тронул ручку. Дверь была открыта, а в доме — пусто и тихо, будто он был необитаем. Пробравшись по знакомому до безумного пути в комнату alien boy, я был встречен почти родным этому месту запахом ромашкового чая с коньяком и холодом открытого окна. Он сидел за столом, что-то сводил в музыкальном редакторе на компьютере, и когда я зашел, он даже не развернулся, за что я был ему благодарен. Я пришел к нему с проблемой, и это я должен был заставить его слушать: вот, как это работало в этом маленьком мирке лучших имен в Запретном Углу. — Я пришел, чтобы ты никогда не чувствовал того, что я, — проговорил я, цепляясь за обжигающую керамику кружки, за столько лет ставшей по праву моей. Коньяк согрел горло приятным покалыванием, и alien boy закурил в окно, открывая для меня мир давно забытых смешений запахов, когда-то наполнявших наши школьные вечеринки и теперь практически отсутствовавших на нынешних «встречах одноклассников». Это было удивительно, будто я погрузился в марево теплых майских ночей и ощущение безумной свободы, что отчего-то было тогда, и чего не было уже сейчас. Alien boy включил Селин Дион в колонках на полную громкость, и вот — пришла та ночь, когда я был ею, и когда среди всех наших вопросов друг другу был только один, и впереди было столько всего, что голова шла кругом. — Я пришел, потому что за все эти годы так и не переборол страх писать тебе. — Я пришел, потому что остался совсем один в этом Северном Городе, ну, ты знаешь, я всегда так делаю. Я пришел, потому что боюсь признать, что ты все же важен. Он раскрыл свои дымные губы, разбухшие от долгого молчания, и вместе с этим у меня выбило из легких воздух: я не мог говорить по правилам этой игры Запретного Угла. Теперь говорил он. — А ты сегодня кто? Что ты оставишь после себя? Почему так все не навсегда? Мою голову пронзило острой болью начиная от затылка и заканчивая самой высокой точкой лба, и в голове отдались все эти фразы, сказанные этим дурацким голосом alien boy-одиннадцатиклассника, еще не до конца прокуренным и до безумного сильным. Таким, каким его образ говорил мне первый вопрос хэллоуинской ночью моего девятого класса. В те годы, подумалось мне, мы были мудрее нынешнего, и нашими подростковыми голосами говорила какая-то неизвестная нам всем истина, кроящаяся в ежедневных наблюдениях за изменением самих себя. Она глаголила нашими устами тогда, будто мы были младенцами, и небо тогда было выше и сильнее, чем сейчас, тогда оно внушало уверенность, а теперь — страх скорого несчастья. Теперь на наши плечи давил небесный свод собственных решений, застилая нам глаза их стереотипами и дурными новостями из телевизора. В марковой, а потом и собственной, ностальгии, я в тот момент увидел не глупый пережиток, а необходимость обращаться к тем временам, когда уверенность в собственных силах нам придавал не опыт, а незнание, когда оставалась в нашей жизни какая-то неистовая искра риска, заводившая наши двигатели. — Сколько еще страданий мне предстоит вынести, прежде, чем эта любовь закончится, — пробормотал он, глядя на меня, но в интонации его не было вопроса, скорее сожаление, какое бывает при виде чужой боли, будто он говорил от моего лица, а не от своего. Я присел на корточки и ткнулся лицом в его кофту из мягкой темной фланели; он положил руки мне на затылок, и по моему телу рассыпались мурашки, волной проходя от головы до кончиков ног. — Не уходи, skeleton man. И я не ушел, ну, конечно, как же иначе.