Алгоритм "Арктика"

      Герман, стоя на галерее, опоясывающей выставочный зал, с явным неодобрением смотрит на стайку детей внизу, рядом с рукой Кримзон Тайфуна. Малышня вертится, мельтешит и совсем не слушает экскурсовода.       — Они слишком маленькие, чтобы воспринять эту информацию, — недовольно отмечает он. — Зачем их вообще привели?       — Да ладно, тебе что, жалко, что ли? — Ньютон пожимает плечами. Зачем он притащился сюда вслед за коллегой, знает только он сам — но не говорит. Впрочем, он недавно запихнул очередную порцию образцов в ацетон, чтобы растворились, так что пока ему просто нечем заняться.       А Герман ждёт начала лекции, которую его попросил прочитать Геркулес Хэнсен. В инфоцентре для посетителей периодически проходят лекции, и доктор Готтлиб обычно старается избежать почётной обязанности их вести, но не всегда получается. В этот раз ему сказали, что из тех, кто хоть немного разбирается в предмете, кроме него не занят только Хэнсен-младший, так что…       Так что он согласился. Репутация Ванкуверского Центра его всё-таки немного волнует.       — Шум может помешать другим посетителям, — отвечает он коллеге.       — Только их тут нет. Герман, ты что, не любишь детей?       — А зачем мне их любить?       — Зачем? Смешная постановка вопроса, — Ньютон действительно смеётся. — Любят не «зачем». В худшем случае «почему», а иногда и просто так.       — Хорошо, специально для тебя перефразирую: я не вижу, почему бы мне их любить. Дети — это хаос, не поддающийся упорядочиванию, — тут он замолкает на пару секунд и добавляет с оттенком то ли недоумения, то ли иронии: — Примерно как ты.       — Ну, спасибо, — Ньютон косится на него недовольно и, похоже, с трудом сдерживается, чтобы не пихнуть локтем: следующий из сказанного вывод ему не понравился. Но тут же перескакивает на другую тему: — Значит, жениться и заводить детей ты не хочешь, да?       — Если забыть о том, что это вас ни в коей мере не касается, доктор Гейзлер…       Ньютон успевает вставить: «Я просто для поддержания разговора спросил», — прежде чем он продолжает:       — И ты ещё вечно упрекаешь меня в том, что я ничего не знаю об окружающих людях… — Герман поворачивается к собеседнику, и в почти не изменившемся выражении лица явно читается насмешка. — Я женат.       — Чего?! О-хре-неть.       Ни на какой более связный комментарий того не хватает.       — Реакция, на мой взгляд, чрезмерная, — хмыкает Герман.       — Ты и семейная жизнь… нет, не могу представить!       — А я ничего не говорил про семейную жизнь.       — Это как тогда получается? — удивляется Ньютон, но через пару секунд спохватывается: — Если тебе неприятна эта тема, извини.       — Как? — Герман равнодушно пожимает плечами. — Я в различных исследовательских центрах и институтах, супруга — в Германии. Меня это устраивает.       — Зачем ты тогда вообще женился? — если Ньютон и вспоминает о тактичности, то очень ненадолго… А потом опять говорит, что в голову взбредёт.       Герман опять пожимает плечами. Эту тему он не считает личной, потому что штамп в паспорте — никоим образом не личная жизнь.       — Моя мать спохватилась, что мне уже тридцать, а я всё ещё не женат, и сочла это неподобающим для человека «нашего круга», — что он думает о такой позиции и вообще о своей принадлежности к какому-то там социальному кругу (а не к научному сообществу), ясно отражается в его тоне. — Проще было согласиться, чем спорить.       — И невесту тоже мать подобрала?       — Да. У меня не было желания тратить на это время.       — Кошмар! Как так вообще можно? Повезло мне, оказывается, что предки в мою жизнь не лезут.       Герман молчит: зачем сравнивать? Да и вообще обсуждать. Он отвечал на вопросы Гейзлера, потому что не видел причин не отвечать (к тому же, зная того: не отвяжется ведь, пока не скажешь!), но интересной или полезной тему не считает. Смотрит на часы и спохватывается:       — Время. Лекция начинается через пять минут, мне пора. Если пойдёшь назад в лабораторию, постарайся не разнести её до моего возвращения.       — Хорошо, обязательно подожду тебя, прежде чем что-нибудь разносить, — со смехом отмахивается Ньютон. — А вообще то, что на той неделе анализатор взорвался — это не я виноват, там был фабричный брак!       Герман с сомнением качает головой, но не спорит, хотя мог бы высказаться на предмет подобающих проверок оборудования до начала эксперимента.       Он уходит читать лекцию людям, которые не поймут и половины сказанного несмотря на то, что он будет говорить максимально просто — право, даже разговоры с доктором Гейзлером меньшая трата времени.       Ньют остаётся стоять на галерее, слушает, как гомонят дети, вопреки указаниям своей учительницы носящиеся вокруг махины руки Тайфуна, и пытается представить жену Германа. Безуспешно, впрочем. Как сказал бы сам Герман — не хватает данных. Фотографию, что ли, попросить?.. Любопытно же.

***

      Приходя утром (или после полудня, если угораздило проспать) в лабораторию, Ньютон знает, какую картину застанет. Возможны только два варианта: либо Герман на рабочем месте, сидит, уткнувшись в компьютер или бумаги, или, если ему не хватает размаха, пишет на маркерных досках (предпочёл бы мел, но не присутствовал тут, когда обставляли лабораторию, а Ньютон настоял на маркерных досках, потому что меловая пыль в помещении, где идёт работа с органикой и вообще химией — нет, спасибо). Либо отсутствует и не появится раньше обеда, потому что у него дела в другой части НИЦ. Например, лекции для посетителей, которые он так не любит читать.       Так что Ньютон знает, что никаких сюрпризов его в лаборатории не ждёт (разве что забарахлил прибор, оставленный работать на ночь, и образцы пропали), и в такой стабильности даже что-то есть…       Но сегодня стабильность оказывается нарушена.       Приходит-то он в пустую лабораторию, ничего удивительного, и успевает начать работу, но спустя четверть часа ситуация меняется. Достаточно погрузился в препарирование образца, чтобы не отвлечься, когда кто-то заходит в комнату, но через пару минут всё-таки обращает внимание, что творится на второй половине лаборатории. Потому что доносится оттуда женский голос, а это совсем не в порядке вещей.       В научной части Ванкуверской базы сотрудниц немного, женщины в основном работают в мемориальном комплексе. И единственная женщина, которая теоретически могла бы прийти сюда — администратор Ребекка Джоуи, но голос точно не её.       Оглядывается: неподалёку от входа стоят Герман и какая-то дама, высокая, темноволосая и смуглокожая. Красавица.       Говорят по-немецки, на повышенных тонах, точнее, дама — на повышенных тонах, а Герман достаточно ровно и взвешенно. «Не о математике, значит», — тихо фыркает Ньютон, потому что знает, что в научных и околонаучных дискуссиях тот редко способен оставаться столь равнодушным. А язык научных дискуссий — в подавляющем большинстве случаев английский, иначе коллегам из разных стран было бы трудно друг друга понять. Хотя Ньют как-то раз видел, как Герман общался с корейским профессором исключительно на языке формул, потому что тот по-английски знал только «thank you» и «fuck you».       «И кто эта особа, интересно знать?» Она выглядит… неуместно здесь, в лаборатории. Да и вообще на рабочей половине Ванкуверского центра. Тщательно наложенный и достаточно яркий макияж, подчёркивающий экзотичность черт лица, облегающее платье и короткий жакет поверх него, туфли на шпильках. Такие дамы могут посетить музей, но что она забыла на почти военной базе? Научно-исследовательской, ладно, никаких военных тут нет (в это можно верить, пока не столкнёшься в коридоре с Геркулесом Хэнсеном). Но даже если она тут не по ошибке, то рядом с Германом ей что делать? Уж что, а развлекать гостей, если их каким-то неведомым ветром занесёт в Ванкуверский НИЦ, доктор Готтлиб не станет никогда, в этом Ньют уверен твёрдо.       Если только это не его гости.       И тут все фрагменты сразу встают на свои места. Фотографию он так и не раздобыл (на первый вопрос Герман раздражённо отмахнулся «не мешай работать», Ньют решил, что спросит в более подходящее время — но отвлёкся и запамятовал), однако и без неё догадывается, что дама — жена его коллеги. Та самая, в существование которой он с трудом поверил.       Только вот, похоже, Герман не в восторге от её общества. По крайней мере, в лаборатории — насчёт «в целом» Ньютон решает не делать поспешных выводов. А миссис Готтлиб в упор не замечает, что ей тут не рады. Ну, ему-то всё равно: наушники в уши — и можно работать, не обращая внимания на чужие разговоры, — но Герману, определённо, нет.       Ньют, улыбнувшись своим мыслям, вскакивает из-за стола, даже не подумав положить на место исследуемый объект, и идёт знакомиться. Выяснить, правильно ли он угадал, кто эта особа. Других вариантов в голову не приходит, но мало ли.       Герман вполне оправдывает его ожидания. Хотя на лице мелькает совсем уж недовольное выражение, но, увидев коллегу, он сразу говорит:       — Доктор Гейзлер, познакомьтесь, моя супруга, Ванесса Готтлиб.       По-хорошему теперь он должен представить коллегу супруге, но Ньютон не оставляет ему на это времени.       — Хэй, я Ньютон Гейзлер, коллега Германа, впрочем, все кроме него обычно называют меня Ньют, — он пытается пожать даме руку своей (немного заляпанной, но, право, это же такая мелочь!). — А это препарат жировой ткани, ну, точнее, её аналога у кайдзю, взятый у детёныша Отачи в Гонконге, правда, прелесть? — и суёт этот самый препарат, который держит во второй руке, ей под нос.       Её реакция тоже полностью соответствует ожиданиям. Когда препарат (между прочим, пахнет он только консервантом) оказывается в опасной близости от её платья и лица, она поджимает губы:       — Рада знакомству, доктор Гейзлер, — и после ещё пары вежливых фраз ретируется.       — Увидимся за ужином, фрау Готтлиб, — говорит Герман и закрывает за ней дверь. На секунду задерживает руку у замка, будто размышляет, не запереть ли, но всё-таки не отступает от обыкновения и оставляет дверь закрытой, но не запертой. — Что за поведение, доктор Гейзлер? — повернувшись к коллеге, морщится он, но Ньюту кажется, что когда супруга двинулась к выходу — на его лице мелькнуло облегчение.       — Она в лаборатории, а не на званом приёме, так что если не нравятся мои образцы — пусть уходит.       — Я, знаете ли, тоже не в восторге от ваших образцов, когда они оказываются на моей половине лаборатории! — Герман выразительным жестом указывает на то, что Ньютон сжимает в руке: на пол капает то ли формалин, то ли слизь, то ли смесь того и другого.       — А… извини, сейчас уберу, — без всякого раскаяния отзывается он.       Действительно собирается убрать. И даже вытереть с пола мутные капли, надо только вспомнить, где тряпка или салфетки, потому что на столах их точно нет. Только прежде он не может не спросить:       — Но, Герман, ты что, серьёзно называешь свою жену «фрау Готтлиб»?!       Этот факт слишком поразил его, чтобы промолчать или хотя бы отложить вопрос на две-три минуты.       — Обращение по имени предполагает некоторую степень близости отношений, которая в данном случае отсутствует.       Мысль, что к нему Герман относится лучше, чем к своей жене, — изредка называет по имени, хоть чаще предпочитает формальное «доктор», — кажется Ньютону очень забавной. Впрочем, нет, «лучше» тут явно неподходящее слово. Более эмоционально, скорее так. Общаются они точно больше: почти три года работы в одной лаборатории. Хотя Герман старается избегать общения — и это Ньюту не понять совершенно: как, работая с человеком в одном помещении, можно с ним не контактировать?       Ещё и одна рабочая группа, между прочим, что звучит совсем смешно: объединить биолога и математика. Но когда-то в документах прописали… Работа над проблемой возможности повторного открытия Разлома. Герман пытается построить модель и сделать прогноз, Ньютон — разобрать останки кайдзю чуть ли не до атомов, чтобы выудить какую-нибудь ещё информацию о них.       С одной стороны, работают они по отдельности, никаких больше совместных экспериментов вроде дрифта с кайдзю. С другой, Ньют уже привык слышать «с добрым утром, доктор Гейзлер»… должно же и в его жизни быть что-то неизменное. Герман хорошо подходит на такую роль.       Хотя удивить он тоже может. Сам факт наличия у него жены. Особенности его общения с женой!       — Не понимаю я этого, — признаёт Ньют. Задумчиво смотрит на фрагмент жировой ткани, который до сих пор держит в руках, и решает, что надо вернуть его на место, в консервант. А то испортится ещё… Потом, оглянувшись, спрашивает: — Так чего она от тебя хотела-то?       — Вас это не касается, доктор Гейзлер.       Ньютону становится интересно, осознаёт ли Герман, что этой фразой только подогрел его желание узнать, что тут происходит?       А вытереть с пола капли он в итоге забывает.

***

      На то, чтобы узнать, уходит две недели, и ещё пару дней он переваривает эту новость (ну, и даёт остыть Герману, который вовсе не рад, что в сердцах проболтался).       Ньютон даже готов признать, что новость нетривиальная и, может быть, ему не стоило с таким упорством её вызнавать. Но кто ж знал, что супруга его коллеги приехала, потому что хочет завести ребёнка? От мужа, как честная женщина. И раз тот не возвращается домой — она сама явилась к нему на рабочее место. А Герман отказывается пойти навстречу её желаниям.       Ньютон не думал, что так вообще бывает: абсурд какой-то. Нет, не то, что приехала: когда супруги из-за работы много времени проводят раздельно, поездку «в гости» можно понять. И даже с целью завести ребёнка. Но тут как: либо этого хотят оба, и тогда всё понятно. Либо, если кто-то не хочет — ну, такие вопросы же должны решаться совместно? А не вот так, как Ванесса Готтлиб делает.       «Семейная» жизнь на разных континентах — тоже довольно-таки странная штука, но эта история с ребёнком куда как круче. И сколько ещё это безобразие будет тянуться, спрашивается?       — Всё-таки миссис Готтлиб — привлекательная женщина, — задумчиво отмечает Ньютон, отставляя в сторону колбу с испорченной пробой (там выпал осадок, хотя по всем расчётам не должен был). Ему кажется забавным называть её так же, как обычно называет Герман, хотя в иной ситуации он наверняка уже обращался к жене коллеги по имени. — Почему тебе просто не переспать с ней, раз это всё, что ей нужно?       — Я не собираюсь это обсуждать, — отвечает тот, глядя исключительно в экран компьютера. Голос его звучит резко и весьма прохладно, но когда Ньюта останавливали такие мелочи?       — А ты не обсуждай, ты просто ответь. Почему нет? И она избавила бы всех от своего присутствия.       — Лучше вы избавьте меня от своего присутствия, доктор Гейзлер.       — Вообще-то здесь моё рабочее место. Ну и если я уйду, что с того? Проблема от этого никуда не денется, — отмахивается он. — А всё-таки, почему?       Герман молчит, и Ньютону начинает казаться, что тот скорее уйдёт сам, чем что-то объяснит. Как всегда. Как будто ему хуже станет, если он пару лишних слов скажет… Нет, конечно, вопрос довольно-таки личный, но раз уж вышло так, что Ньютона это безобразие тоже затрагивает, так как миссис Готтлиб то и дело ошивается в лаборатории, — мог бы и объяснить.       А ещё лучше — сказать, когда это закончится. Её присутствие плохо влияет на рабочий процесс.       — Потому что меня не устраивает, что моё мнение по данному вопросу в расчёт не принимается, — всё-таки отвечает Герман, разворачивая компьютерный стул в его сторону и опуская руки на подлокотники: больше не пытается делать вид, что занят чем-то важным. Ньют озадаченно хмурится:       — И только-то? Ты сам говорил, что женился на этой дамочке для того, чтобы твоя мать от тебя отстала. И где принципиальная разница?       — Брак — социальная условность, — недовольно поджимает губы тот. — Ребёнок — вещь гораздо более реальная. Не делай вид, что не видишь разницы.       Ньютон, посмеиваясь, повторяет за ним:       — Вещь… — и заключает: — Да, твоё отношение к вопросу кристально ясно.       На самом деле, не особо ясно. Ребёнок, живущий с матерью где-то на другом континенте — не такая уж проблема, мешать он — или она — уж точно не будет. И вряд ли доктора Готтлиба пугает необходимость платить алименты. Он так же, как и сам Ньют, безвылазно живёт на базе и зарплату почти не тратит.       — В этом-то и состоит основная проблема, — сухо добавляет Герман — задумчиво и тихо, обращаясь, кажется, больше к самому себе. Может быть, вообще не замечает, что говорит вслух. — Ребёнок — на самом деле не «вещь». Способствовать чьему-то появлению на свет и в дальнейшем не принимать участия в его жизни — изрядная безответственность, которую я полагаю недопустимой.       Ньют молчит несколько мгновений — слишком удивлён этим объяснением. Больше даже самим фактом объяснения, чем его содержанием. А Герман и ответственность — это не так уж удивительно.       — Но и заниматься воспитанием не хочешь, потому что не любишь детей, — заключает он. — Да уж, конфликт интересов налицо. А не разведёшься почему? Раз вы с женой так не сходитесь во взглядах на жизнь?       — «Несхожесть взглядов» — это ещё не причина, — устало качает головой Герман. Судя по всему, махнул рукой на то, чтобы отмалчиваться насчёт всей этой истории.       Но воспользоваться тем, что коллега хоть немного разговорился, Ньютону не удаётся: на плитке что-то взрывается, и он кидается спасать колбы, про которые за разговором совершенно забыл.       Весь вытяжной стол — в осколках стекла и розоватой киселистой жидкости. Пол тоже изрядно забрызган, как и соседний стол, и даже пара полок стеллажа.       Придётся делать уборку. Прямо сейчас. А то Герман будет недоволен и будет нудеть, пока он это не сделает. Порядок, видите ли, должен быть… А допускать посторонних уборщиц к образцам и оборудованию не хочет уже сам Ньют.       Так что залог мирного (насколько это возможно) сосуществования — хотя бы в таких экстренных случаях прибираться сразу. Особенно когда коллега и так не в духе.       Ньютон вздыхает и идёт за ведром и тряпкой, хотя понимает, что продолжить разговор в том же ключе потом вряд ли удастся: Герман снова замкнётся и ничего толком не скажет.       Впрочем, кое-что полезное он уже узнал.

***

      Чисто абстрактно Ньют понимает, что семейная ситуация коллеги его не касается.       Но чисто практически… когда, наконец, эта дамочка уберётся подальше от их лаборатории и перестанет мешать работе? Из-за её присутствия на базе Герман стал раздражителен настолько, что с ним вообще невозможно ничего обсудить.       Иногда ведь нужен даже не собеседник, а кто-то, кто слушает. Может быть, ни черта не понимает — но всё-таки рассказывать живому человеку лучше и проще, чем доске или препаратам органов кайдзю.       Впрочем, учитывая, сколько уже было подобных не совсем диалогов, когда один излагает какую-то гипотезу, а второй слушает — они уже более-менее понимают друг друга. По крайней мере, на уровне студента курса этак первого… а может, и пятого. А это уже позволяет иногда задавать дельные вопросы. Иногда, впрочем, и глупые тоже.       Ньютону очень не хватает этих разговоров.       А ещё его раздражает то, как Ванесса Готтлиб ведёт себя с мужчинами — то, что он замечает, потому что, в отличие от некоторых, не отсиживается в лаборатории и своей комнате, выбираясь только в столовую: много где бывает и много с кем общается.       Приехала она к мужу, «как честная жена», ну да, конечно. Могла бы тогда не флиртовать с каждым привлекательным мужчиной в поле зрения!       Ньютон теоретически понимает, что не должен лезть, но эта история достала его настолько, что он обсуждает её с Тендо. Который тоже много что замечает — и много о чём молчит.       Разговор, в общем-то, начинается вообще с другого. Просто вечерний отдых за бокалом пива, трёп на общие темы и про общих знакомых, а потом речь заходит о семейной жизни.       — Ты ведь холост? — любопытствует Ньютон, хотя сомневается, что, будь Тендо женат, этот факт остался бы неизвестен на базе.       — В разводе, — с кривоватой улыбкой отвечает тот. — После двух лет, за которые я был дома считанные дни, Алисон решила, что такая семейная жизнь её не устраивает.       — Надеюсь, не наша Алисон?       — Нет, моя была блондинкой.       Да, Алисон-из-диспетчерской (Ньютон не может вспомнить её фамилию) явно не блондинка: у дочери эмигрантов то ли из Марокко, то ли из Алжира шоколадного цвета кожа и смоляно-чёрные волосы.       — Жалеешь? — зачем-то спрашивает он. По крайней мере, Тендо не Герман, на вопрос не обидится и не будет говорить, что он лезет не в своё дело.       — Поначалу жалел, а потом обратил внимание, что почти ни у кого из тех, кто занят в проекте постоянно, супругов нет. Решил, что, видимо, судьба такая, и махнул рукой… Порадовался, что хотя бы детей у нас ещё не было.       — Да уж, дети… — задумчиво бормочет Ньютон, вспоминая про Германа и его понятия об ответственности. А также о его супруге, которой вообще не надо, чтобы муж был дома, торчит на своей базе, и ладно. Но когда ей что-то понадобилась — притащилась и выносит мозг ему и не только ему.       Тендо, пожалуй, подходящий человек, чтобы пожаловаться ему на нездоровую обстановку в лаборатории. Он сообразит, о чём из услышанного лучше молчать.       …Рассказ не занимает много времени; Тендо согласно кивает, когда он упоминает, что миссис Готтлиб позволяет себе несколько больше, чем стоило бы верной жене, хотя не настолько, чтобы её можно было в чём-то обвинить. Ньютон горячится:       — Да я бы сам с ней замутил, и был бы Герману повод для развода, но на меня она и не посмотрит!       — Хм?       — Первое впечатление неудачное, — фыркает он. — Я к ней с образцом в руках сунулся, ну и вот. Сиюминутно — неплохо вышло, она убралась из лаборатории, но теперь-то что… Чуть видит меня — морщит нос.       Тендо качает головой:       — У тебя оригинальные представления о том, как можно помочь коллеге. Зная доктора Готтлиба… он, несомненно, понял бы, что это не случайность. И такой выходкой ты рисковал бы навсегда испортить с ним отношения, что бы он там ни думал насчёт своей супруги. Так что это плохая идея.       — А что бы ты на моём месте делал?! — возмущённо вскидывается Ньют. — Оставил бы всё, как есть? Это ж дурдом на выезде!       Тендо молчит, медленно перебирая бусины чёток на запястье.       — Я не на твоём месте.

***

      Дурдом продолжается, эффективность работы падает. Ньют даже обращается к Ребекке Джоуи, чтобы выяснить, нельзя ли как-нибудь убрать Ванессу Готтлиб за пределы базы — она ведь не сотрудник. Оказывается, нельзя. Она получила разрешение находиться здесь и правила внутреннего распорядка не нарушает, так что нет причин аннулировать разрешение.       Мисс Джоуи, кажется, в этой ситуации больше сочувствует миссис Готтлиб, чем научному отделу. Женская солидарность, что ли?       Да ну её с такой солидарностью, посмотрела бы внимательнее, как Ванесса кокетничает с любым симпатичным мужчиной, и это почти на глазах у мужа. Было бы на глазах, если бы тот чаще выбирался из лаборатории и своей комнаты.       …или уже не с любым. Ньютон всё чаще замечает её в обществе Тендо, и это не похоже на случайность.       Неделей позже он сталкивается с диспетчером в коридоре — тоже, вроде как, нечаянная минутная встреча, но он почти уверен, что это ни капли не случайность.       — Занеси книгу вечером. И не забудь постучаться.

***

      Маркерные доски сияют чистотой — лучший признак того, что работа у Германа не идёт. Когда он занят вычислениями, расчётами и разработками, программным кодом или чем-то подобным, то даже если дела не ладятся, если варианты один за другим заводят в тупик — доски исписаны уравнениями, алгоритмами, кусками кода, может быть, неверными, но отрицательный результат — тоже результат.       Сейчас — полностью глухо.       Ньютона это, казалось бы, затрагивать не должно, его проекты не имеют никакой связи с задачами Германа. Но он привык слышать то стук клавиш на клавиатуре, то стук трости, когда коллега решает встать и написать какое-нибудь уравнение с размахом, на доске; да даже напоминания о том, что результаты его опытов слишком сильно пахнут несмотря на вытяжку, так что стоит открыть окно! Нарушение привычного «ритма» сбивает с толку, и его эксперименты тоже не ладятся.       Сегодня и вовсе всё валится из рук. Он трижды ошибается с количеством кислоты, которую нужно добавить к пробе, хотя, казалось бы, пользуясь автоматической пипеткой, очень трудно ошибиться. А всё потому, что собирается начать разговор, который — он уверен — не пройдёт спокойно и мирно. С учётом темы (и с учётом характера Германа) — просто невозможно.       Более того, недовольство коллеги будет вполне оправданным — это Ньют тоже ясно понимает. Именно потому откладывает начало беседы и вообще не знает толком, с чего начать. Непривычное ощущение.       Но толку откладывать? Никаких замечательных новых идей от этого не появится, только запорет ещё с десяток образцов, а это, между прочим, ценный и невосполнимый экспериментальный материал, новых останков кайдзю пока не предвидится (и хорошо бы вообще никогда не предвиделось, так ведь нет!).       Решив не издеваться над образцами и над собой, выключает все приборы и переходит на другую половину лаборатории. Останавливается в шаге от рабочего места коллеги, скрещивает руки на груди и спрашивает громко и чётко:       — Герман, ты меня убьёшь, если я скажу, что твоя жена изменила тебе с Тендо?       Невозможно работать с точными цифрами, когда в собственной голове нет порядка. Математика требует упорядоченности, а он сейчас на это не способен. Герман злится на себя за то, что не может сосредоточиться; злится на супругу, которая своим появлением нарушила рабочий ритм и даже не понимает, что не так и чем он недоволен; злится на доктора Гейзлера, который лезет в его семейные дела — и тоже, кажется, не понимает, что не так.       Он слышит шаги, когда тот пересекает лабораторию, и готовится к очередному бессмысленному разговору, который, может быть, удастся быстро свернуть: скоро ланч, можно об этом напомнить и уйти в столовую. При всех своих недостатках Ньютон пока ни разу не заводил эти глупые беседы о личных делах прилюдно и, можно надеяться, не станет так делать и теперь.       — Герман, ты меня убьёшь, если я скажу, что твоя жена изменила тебе с Тендо?       Реплика звучит в тишине лаборатории весьма чётко — так, что нет никакой возможности предположить, будто он ослышался.       — Очень глупая шутка, — отвечает он сухо, не отводя взгляда от экрана компьютера, где нет совершенно ничего интересного. Даже задумываться не хочет, что такое на биолога нашло.       Тот дёргает за спинку компьютерного стула, разворачивая его к себе.       — Да отвлекись ты от своих программ! Это не шутка, — возмущённо взмахивает Ньютон рукой. — Я принёс ему книгу, которую взял пару недель назад, и забыл постучаться, а дверь оказалась не заперта… В общем, я тихонько её прикрыл и ушёл. Но перед этим сделал фотку на мобильник, чтобы было доказательство.       — Доктор Гейзлер, ваше поведение… — он не может подобрать подходящее слово. Недопустимо? Да, наверное.       Абсурдно.       Бессмысленно.       — Я думаю, что лучше сказать правду, — Ньютон смотрит вызывающе и твёрдо. — Это, конечно, твоя жена и твоя личная жизнь, но… как ты там говорил? Чтобы найти правильное решение, нужно иметь точные исходные данные. Вот тебе исходные данные. Что с ними делать — это уже действительно твоё личное. Но, если тебе интересно моё мнение…       — Нет, — резко перебивает Герман. Нет, ему определённо не интересно.       — Как хочешь, — на удивление покладисто соглашается Ньютон. — Но я бы сказал, что адюльтер — причина для развода.       — Вас это не касается.       Но, однако, настырный биолог прав. Это действительно причина, достаточно весомая для его чувства ответственности и даже для его матери, скандала с которой он всё ещё не хочет. А вот причин «понять и простить» нет — ни одной.