Алгоритм "Арктика"

      Герман сидит, откинувшись на спинку стула, и неотрывно смотрит на развёрнутые на экране таблицы. Цифры, цифры, цифры… ничего не складывается. Вообще ничего. В числах есть всё, но иногда человеку недостаёт знаний, чтобы понять.       Ужин закончился час назад. Он его, как ни странно, не пропустил: вспомнил почти вовремя и ушёл из лаборатории, оставив программу делать расчёты. Потом вернулся, чтобы проверить результаты, и до сих пор сидит, пытаясь понять, то ли он где-то изначально задал неверную формулу, то ли исходные данные неполные, то ли это всё чушь и он подходит к решению не с той стороны. Варианты примерно равновероятны.       На звук открывшейся двери, а потом шагов он не обращает внимания. Это уже давно рефлекс: не обращать внимания, что по лаборатории кто-то ходит. Иначе работать было бы невозможно, потому что Ньютон и пяти минут не сидит на месте, перемещаясь между столами со своими образцами, приборами и бог знает чем ещё. Иногда и просто шатается из угла в угол, потому что на ходу, видите ли, лучше думается.       Поначалу в Гонконге он был крайне недоволен, что придётся с кем-то делить помещение. Позже, впрочем, недовольство не уменьшилось — но он смирился. Издыхающий проект «Егерь» просто не мог предоставить научному блоку другие условия. Если решил остаться несмотря на чудовищно урезанное финансирование и то, что через несколько месяцев всё должны были закрыть окончательно, — нечего возмущаться. Не закрыли, как ни странно. Каким чудом после победы маршал Хенсен сумел сохранить хоть что-то, так и осталось для Германа загадкой. Правда, из Гонконга их выставили, а то, что для остатков проекта нашлось место в Ванкувере, выглядело ещё одним чудом. Герман совершенно не думал о том, как разместиться на новом месте, не уследил, и лаборатория научному отделу снова досталась одна на двоих.       В зданиях НИЦ комнат хватало, и можно было написать заявку на отдельное помещение — но он не стал этого делать. И даже при переезде в Порт-Кларенс — не стал. В конце концов, после того, как делил с кем-то разум — делить лабораторию не особо страшно…       Ему нужно не так уж много места. Если попросить полковника Шепарда, тот, возможно, и выделит помещение, хоть небольшое. Но Герман не просит. Фоновый шум стал привычным и не мешает концентрации внимания.       А вот когда трогают за плечо — мешает.       — Эй, вернись к реальности. Я к тебе уже третий раз обращаюсь!       — Я занят, — коротко отвечает Герман.       — Работать после ужина — плохая привычка, времени на отдых не остаётся. А отдыхать нужно, не веришь мне — дока Лори спроси.       От биолога еле заметно веет холодом: значит, только что выбрался из морозильной камеры.       — Доктор Гейзлер, — строго говорит Герман, — учитывая, что вы сами только что возились со своей драгоценной головой в холодильнике, не вам делать мне замечания по поводу работы в неурочное время.       — Моя голова при мне, — фыркает Ньютон.       — Иногда факты заставляют в этом усомниться. Так ради чего ты меня отвлекаешь?       — Я хотел попросить… — он начинает говорить так же быстро, как обычно, но Герман всё равно успевает перебить:       — Никакого дрифта с мозгами кайдзю! Даже не думай.       — Почему сразу кайдзю?       — Потому что я тебя знаю.       — Плохо знаешь, значит. Я не о том хотел попросить. Слушай, то кресло у тебя в комнате, оно ведь раскладывается?       — Насколько я знаю, да, но ни разу не проверял. А что?       — Можно там переночевать?       Слишком неожиданный и несуразный вопрос. С одной стороны, да, от этого человека можно ожидать чего угодно, с другой — менее несуразным вопрос не становится. Герман оборачивается к коллеге и окидывает взглядом, как будто его внешний вид может дать подсказку. Толку ноль. Только убеждается, что да, только что из морозилки: даже куртку не снял — расстегнул, — из кармана торчат тёплые перчатки, на шее небрежно болтается шарф.       — Доктор Гейзлер, что вы сотворили со своей комнатой, что в ней стало невозможно находиться? Химические реактивы, органы кайдзю, что-то, запрещённое Женевским протоколом?..       — С моей комнатой всё в порядке! — Ньютон отвергает предположения с искренним возмущением. Правда, это всё равно не заставляет Германа поверить, что он не способен на что-то подобное. Потенциально — способен.       Тот начинает объяснять:       — Просто, понимаешь, за две недели, которые прошли после боя, я нормально выспался только один раз — когда случайно заснул у тебя. Может, это снова сработает? Обычное снотворное на меня почти не действует, а после сильного голова болит так, что лучше уж бессонница. Так что сколько ночую один — просыпаюсь посреди ночи, а потом не могу заснуть.       Герман тоже просыпается. От кошмаров, хоть уже не настолько ярких, как вначале. К ним он почти привык и потом быстро засыпает снова.       — Почему бы тебе не обратиться к кому-нибудь другому, если тебе требуется компания?       — Так не помогает, — Ньютон огорчённо качает головой. — Я с Черри спал, разницы никакой.       Герман осмысливает эту реплику пару секунд, после чего переспрашивает:       — Прошу прощения, спал с ней? Ты неудачно выразился или действительно имеешь в виду?..       Он осекается, потому что на самом деле не хочет знать, действительно ли Ньютон имеет в виду. Но остановить его не успевает — тот бодро подхватывает:       — Дружеский секс? Ага, а что?       После довольно-таки длинной паузы Герман сухо отмечает:       — Она замужем.       — Вообще-то она вдова, уже пять лет. Как можно настолько не знать ничего об окружающих?! — Ньютон экспрессивно взмахивает рукой, чуть не заехав ему по уху. — И, если тебе интересно, она сама предложила остаться у неё, когда я жаловался, что не могу уснуть в одиночестве, а то, что получилось — это биологически обоснов…       — Мне не интересно, — Герман резко выделяет «не». — Твои отношения с миссис Маус меня никоим образом не касаются, и я предпочёл бы больше о них не слышать.       — И не услышишь, потому что никаких отношений нет, и я не собираюсь… повторять эксперимент, — похоже, что последним словосочетанием Ньют поспешно заменяет другое, решив поберечь нервы коллеги. — Не сработало же.       — Это меня тоже не касается.       Герман отворачивается от него и снова смотрит на экран компьютера. Там, конечно, ничего не изменилось, так что пользы это приносит не больше, чем десять минут назад. Но он хочет обозначить, что разговор окончен. Некоторые темы, по его мнению, поднимать совершенно неуместно.       — Ты что, обиделся? — через пару минут спрашивает его Ньютон — кажется, с искренним недоумением.       — Нет, — он отвечает только потому, что знает: если не ответить, придётся выслушать тот же вопрос ещё N раз. — Я работаю. Ты, видимо, нет… но это не повод мне мешать.       Он думает, что потребуется ещё немало слов, чтобы добиться, чтобы его оставили в покое, но, как ни странно, Ньютон просто молча уходит. Не похоже на него — но задумываться об этом сейчас Герман не собирается. Есть более важные вопросы: нужно разобраться, что не так с расчётом.       Через час он устало откидывается на спинку кресла и снимает очки. Вычисления не продвинулись ни на шаг, и приходится признать, что сидеть над ними дольше непродуктивно. Из-за усталости, что физической, что психологической, коэффициент полезного действия снижается.       Он отодвигается от стола, встаёт… и, оглянувшись, обнаруживает в другом углу лаборатории Ньютона. Тот сидит в офисном кресле, закинув ноги на стол (его стол, конечно, так что как хочет, так и делает — но всё равно нельзя же так!), и слушает музыку: массивные наушники выглядят, будто утащены с радиоузла. Может, и правда… Он кажется полностью отрешённым от реальности, однако, стоит Герману встать, как сдёргивает наушники и тоже вскакивает.       — Ждал, пока ты закончишь, — говорит он, опередив вопрос коллеги. — Слушай, извини, если я ляпнул что-то не то, я правда не думал, что это покажется тебе…       — Доктор Гейзлер, я просил вас закрыть эту тему, — сухо обрывает его Герман. Безрезультатное сидение над вычислениями не добавило ему хорошего настроения. — Что непонятного в такой просьбе?       Ньютон хмурится; вздохнув, признаёт:       — Всё понятно, — и замолкает, но через пару секунд упрямо добавляет: — А насчёт кресла ты мне так и не ответил.       — Вы не догадываетесь, какой в данной ситуации может быть ответ? — Герман собирает в стопку бумаги, разложенные за день на столе, и, задвинув стул, направляется к выходу из лаборатории. И он совсем не ожидает, что, когда будет проходить мимо Ньютона, тот ухватит его за предплечье.       — Подожди, послушай, я уже извинился, хоть тебе это и не нужно, и извинюсь ещё раз… Просто я не вижу, какие ещё варианты остались. Это явно последствия дрифта, как общие сны, про которые говорили Кайдановские, и как от них избавиться, непонятно. Пройдут со временем, наверное, но уже две недели, и я… — он опускает голову и без обычной своей экспрессии договаривает: — Устал просто.       Герман мрачно и пристально смотрит на него, резким движением освобождает руку. Однако не отворачивается. Последствия дрифта… Единственный раз, когда ему за прошедшие две недели не снились кошмары — да, именно тогда.       — Я не буду тебе мешать, честное слово, — добавляет Ньютон.       — Твоя способность «не мешать» вызывает у меня глубокие сомнения.       Ньютон коротким дёрганным жестом пожимает плечами — криво болтающийся шарф сползает окончательно и соскальзывает на пол.       — Но… можно проверить, — отрывисто и всё так же сухо продолжает Герман. — Один раз. И шарф не потеряй.       Шарф Ньютон подбирает, но умудряется чуть не потерять по дороге, хотя от лаборатории до комнат — всего метров двадцать, один поворот коридора и короткая лестница. Он идёт за коллегой, и даже молча, но когда тот останавливается перед своей дверью и достаёт из кармана ключ-карту, говорит:       — Я пока загляну к себе, переоденусь, окей? Не в термоштанах же спать.       Германа вполне устраивает, что переодеваться он будет не в его комнате. Правда, не очень устраивает беготня между комнатами в пижаме (или в чём там он спит?), которая, окажись у неё свидетели, вызовет если не вопросы, то предположения. Но, с другой стороны… в этом крыле здания, рядом с лабораторий, мало кто живёт, потому что весь научный блок в Порт-Кларенсе так и ограничивается ими двоими. Что касается прочих — хоть какая-то польза от того, что вся база знает: у доктора Гейзлера в лаборатории потроха кайдзю. Селиться рядом, если есть возможность этого избежать, никто не жаждет.       — Как тебе удобнее, — отвечает Герман. За тем, как Ньютон проходит по коридору чуть дальше и начинает шарить в карманах (их, с учётом куртки, у него немало) в поисках своего ключа, он уже не следит.       На самом деле присутствие коллеги в комнате доставит некоторые неудобства, потому что Герман привык спать обнажённым. Привычка эта имеет очень банальные корни — с его хромотой лишняя возня с одеждой никакой радости не вызывает. А когда живёшь один — он уже очень давно, чуть ли не со студенческих лет почти всегда живёт один, — почему бы не сделать так, как проще, и не издеваться над собой?       В данном случае это, разумеется, не вариант, а значит, требуется найти какую-нибудь одежду, в которой можно спать. Пижамы в его вещах нет и не было… Зато есть «домашние» штаны и тонкий свитер. Сгодится. Прежде чем переодеваться, он запирает дверь — и не особо удивляется, когда чуть позже её сперва дёргают, а потом уже стучатся.       — Я уже подумал, что ты решил меня не впускать, — с порога сообщает Ньютон, когда он открывает.       — Я решил, что ты забудешь постучаться, и, как видишь, был прав, — он хмыкает и пропускает коллегу в комнату, мимоходом отметив, что на пижаме у того — кто бы сомневался — кайдзю. Правда, больше похожие на детские рисунки, чем на настоящих или даже на изображения-татуировки на руках. — Мне тоже нужно было переодеться.       — Ну, вошёл бы я, чего тут страшного? Ты ведь переодевался, когда для Оливы экипировались.       — Страшного — ничего, — сухо отвечает Герман. Вдаваться в подробности и объяснять нет никакого желания. — Кресло нужно разложить, было бы неплохо, если бы ты этим занялся.       — Ладно.       С задачей Ньютон справляется, правда, отчасти — с помощью пинков и довольно экспрессивных выражений. Не столько даже расстилает, сколько набрасывает поверх выданную ему простыню и кидает на подлокотник плед. Подушки нет, и, как он сказал: «Я бы мог за своей сходить, но лень, так что сойдёт».       Герман не очень-то смотрит, чем он занят. Вешает пиджак и брюки в шкаф, проверяет, есть ли на завтра чистые рубашка и носки, потом идёт умываться. Когда выходит из санузла, с некоторым недоумением обнаруживает, что его коллега не лёг, а устроился в кресле, скрестив ноги, и что-то читает.       — Ты, кажется, собирался спать, — отмечает Герман после того, как проходит к кровати и садится, прислонив трость к тумбочке. — Так почему до сих пор сидишь?       — Да я уже привык допоздна что-нибудь читать, смотреть, раз всё равно не заснуть, — Ньютон ещё раз перекладывает листы из папки, которую зачем-то притащил с собой (Герман только сейчас обратил на неё внимание — видимо, до того пижама с кайдзю отвлекла), а потом внезапно сгребает их и вскакивает с кресла с возгласом: — Нет, ты всё-таки посмотри, какая прелесть!       Он перемещается к кровати, недолго думая, садится прямо на пол, на корточки, и роняет на колени Герману несколько фотографий. Тот чисто машинально придерживает их, чтобы не разлетелись. Ожидает увидеть каких-нибудь кайдзю или их составные части — что ещё может вызвать такой шумный интерес — поэтому и не смотрит.       — Эй, ты смотреть будешь или нет? — дёргает его за рукав Ньютон. — «Егеря» шестой, точнее, пятой-с-половиной серии, между прочим! Смотри, тут и Олива есть. И ещё не достроенные!       Тогда Герман всё-таки опускает взгляд на фотографии, не забыв высвободить рукав из хватки коллеги. Действительно, «егеря». Какие-то полутехнические изображения с комментариями…       — Почему мне кажется, что это не общедоступная информация, которой у тебя быть не должно?       — Да ну, мы все тут в проекте… Это Мартовский Заяц притащил, раз он смог найти — значит, не очень секретная. Вот, смотри, Олива, а это Соната Арктика, вроде как она тоже к нашей базе будет приписана, когда её закончат. А вот Эйнхерьяр Рэйдж, ну, ты помнишь, Норвегия, Тромсё… — полный энтузиазма тон только на пару слов становится спокойнее и задумчивее. — А этот безымянный, чертежей пока больше, чем железа, но кое-что уже собрали, гляди, какая крутая хреновина! — («Хреновина» выглядит вариацией клинка, который был у Джипси Дэнжер.) — И ещё Архангел Михаил, он не входит в серию, на самом деле, — его русские собирали чуть ли не в сарае. А в первом бою его тоже вели не профессиональные пилоты — его конструкторы, отец и дочь!       — Я знаю, — вздыхает Герман. От Ньютона и знает, — и про «неофициальное» строительство, и про сарай, который ангар, и про ориентирование по Двине, и про бой, — но тот явно уже забыл, что рассказывал эту историю. К тому же бой при Архангельске — совершенно не то, что ему хотелось бы обсуждать. — Ньютон, ещё раз напоминаю: ты собирался спать. А ещё обещал не мешать мне.       — А я мешаю? — как-то растерянно уточняет тот.       — Пока нет, но минут через десять начнёшь, потому что я предпочитаю ложиться не позже полуночи.       Работа, конечно, порой требует задержаться, но всё же в большинстве случаев ему удаётся адекватно распланировать время.       — Ну, ладно… Но ведь правда Эйнхерий круто выглядит?       — Ты решил переключиться с кайдзю на «егерей»?       — А одно другому не мешает!       Герману, на самом деле, всё равно, мешает или нет.       — Доктор Гейзлер, — резко, с нажимом говорит он. — Вашей целью было попытаться выспаться, а не поболтать со мной про «егерей» — будьте добры, вспомните об этом. Спокойной ночи.       Он собирает фотографии в стопку и суёт их в руки Ньютону; тот секунду смотрит на них слегка удивлённо, будто не может понять, зачем и что это. Потом всё-таки берёт, встряхивает головой:       — Да ну тебя! — и резко вскакивает, задев его локтем по колену (заставляет поморщиться от боли). Через пару секунд говорит: — Извини.       Не понять, за что: то ли за то, что толкнул, то ли за то, что мешал — потому что больше ничего он не добавляет, кроме «спокойной ночи». Выключает верхний свет, уже в темноте идёт к креслу, обо что-то запнувшись по дороге (можно надеяться, «что-то» пострадало не сильно), и, наконец, укладывается. Достаточно долго ворочается; Герману, хоть он и привык не обращать внимания на шебуршание во второй половине лаборатории, это не даёт заснуть: присутствие кого-то в комнате ночью подсознательно воспринимается, как нечто неправильное. Хочется встать и пойти разбираться, кто и зачем.       Но, хоть мешает, он так ничего и не говорит по этому поводу, потому что выгнать коллегу сейчас было бы уже совершенно невежливо.       И, как ни странно, ночь в итоге действительно оказывается спокойной.