Falseness

«Я понятия не имею, как всё это писать. Стоит, может, построить детали этой хрупкой мозаики по хронологии их возникновения. Воспоминания. Когда-нибудь, вы поможете склеить их воедино, я знаю. Я верю в это. Деталь первая.       Нашу жизнь можно сократить в какие-то жалкие пять секунд, что медленно протекают годами, ломая кости, сжимая душу, калеча тела, что вечно болят. От первого вздоха до могильного холода, который принимаешь с родством. Всё это мы проходим так быстро, даже не следя за часами, наматывающими стрелки по вечному кругу, что никогда не кончится.       Всё неизбежно, от первой царапины до последнего прикосновения к чьему-то лицу, что отдастся болью в нежной ладони. И ничего с этим не поделать. Время будет идти, ты вырастешь, станешь мудрее и сильнее, и тогда когда те самые пять секунд для тебя будут подходить к концу, ты будешь готов, встретив смерть как старого приятеля. Так всегда.       Единственное, что подвластно человеческой сущности — решить, на кого ты потратишь своё короткое бытие.       Поток холодного воздуха из окна обдувает незащищённое лицо, волосы колышутся на тонких линиях ветра, сверкая от попадающего на пряди лунного света. Ночью чувствуешь себя особенно мёртвым, словно находишься в тёмном мерзлом гробу глубоко под землей. Чувствуешь, как медленно гниёшь и теряешь способность мыслить. Приятнейшие ощущения слабости в смешении с болью подают прекрасную чуткость свободы, окружающей тебя.       Сердце мерзко горит, постепенно чернея от мысли о парне, живущем в подвале. Эти карие глаза, тёмные волосы и забавная родинка под глазом не покидают разум, медленно сжирая его, как плотоядные черви. А при мысли о том, насколько всё сложно, при ощущении близости с ним чувствуешь себя чертовски отравленным. Отравленным вдохами, мыслями, прикосновениями, которые причиняют жгучую боль.       При очередной затяжке начинаешь ощущать, словно серый пепел с частицами огня заполняет каждую клетку нервной системы, сжигая её дотла.       Просто, наверное, быть сигаретой. Ты просто сгораешь, в конце рассыпая пепелищем по ветру, растворяясь в его сильных потоках. И лучом света, наверное, просто быть. Освещаешь путь, ярко слепишь глаза, чертовски всем нужен для существования.       А вот с человеческой жизнью — сложная ситуация. Может, есть путь, проходя который выходишь сухим из ледяной воды речного стока, полного мусора, режущего мягкую плоть. Но, блять, не верится в это.       Салли тушит догорающий фильтр о рядом лежащую дощечку, окруженный бардаком из до сих пор не разобранных вещей после переезда, прижигая её. Продолжает сверлить свою биту взглядом лазурно-синих глаз. Она сцарапанная, будто её уже пускали в ход. Да, так и есть. Жаль только, что по отношению к дереву, а не к людям. Так хотелось бы выпустить горячий пар, уничтожив паразита, что вытягивает из тебя всё живое и неживое, просто размозжив его пустую голову о каменистый асфальт. Фишер мечтает об этом, но сделать никак не может. Остаётся лишь бить неодушевлённые предметы, кусать губы до крови, царапать ладони и просто кричать, чувствуя своё бессилие.       Бессилие. Мальчик даже понятия не имеет, куда девать свои чувства. Он любит друга иначе, чем это бывает обычно. И понимает это. Он любит его взгляд, голос, повадки и поступки. Любит его всего.       Ему снится всё больше и больше снов, с каждым из которых боль в груди становится сильнее. Сдавливает с ощущением точно все рёбра ломаются на мелкие части, царапая внутренние органы, в особенности задевая сердце. Вены воспалённо пульсируют, кожа бледнеет, в глазах всё мутнеет и мир перестаёт иметь значимость в глазах влюблённого синеволосого подростка.       Салливану надоело жалеть себя. За своё лицо. За свои потери. За свои чувства. Ему наскучили эти ощущения, поиск смысла, попытки ухватиться за любую выпадающую возможность. Он просто хочет любить Ларри Джонсона, быть в его объятиях и чувствовать тепло в ответ, принимая взаимную симпатию каждым миллиметром кожи, пускай и израненной.       От таких мыслей сон отходит на второй план. Обычно с каждым годом его кошмары становятся всё мрачнее и ужаснее, а сейчас, когда голову терзают волнения, рвущие душу, как голодные церберы, объятия Морфея абсолютно утратили смысл. На часах едва виднеются цифры, но по ним можно разобрать, что сейчас в районе пяти утра. Жалкие пара часов до школы, которые обязаны пролететь крайне быстро, чтобы не заваливать разум ожиданием.       Остаётся лишь безразлично глядеть в потолок, втягивая в себя едкий дым сигарет, томящихся под подушкой. Салли поджигает очередную, устало поднося к мягким губам и делая новый убивающий вдох.

***

Деталь вторая.  — Как по мне, всё это бессмысленно, — холодно отрезает Сал в ответ на предложение друга, отсутствующе глядя в замерзшее окно автобуса. Слава всем существующим богам, что о его глубоко залёгших под глазами тенях знал только он, иначе Салли однозначно бы заставил друга волноваться за состояние своего здоровья. Спать хотелось ужасно, именно потому приходится отвлекаться на динамичный вид в окне, не дающий вогнать себя в тоску и моментально погрузиться в сон.       Темноволосый удивлённо наклоняет голову влево, прищурив красивые глаза. Он, безусловно, чувствует себя подавленно от такого пустого отношения своего лучшего друга. Ларри в последний месяц воспринимает себя ненужным для него, видя постоянное игнорирование и избегание. Но пытаться вернуть прежнего Фишера не перестаёт. — Всегда ты так, — выказал Джонсон на выдохе, приподняв бровь и переводя взгляд на свои белёсые от мороза руки. Это действительно невероятно обидно. Салли вопросительно посмотрел на него, что тот сразу же уловил. Но смотреть в глаза не стал. — Ты о чём? — Обо всём. Я пытаюсь помочь тебе, хотя даже не знаю, с чем. Ты что-то скрываешь от меня, и на каждую мою попытку подать тебе руку, ты её отвергаешь, словно я тебе желаю чего-то плохого. Это больно, Салли. «Больно? Да уж, не тебе одному, Ларри. Не тебе одному.» — проносилось в голове. Наверное, всё, чего сейчас хотелось, это положить отяжелевшую голову на плечо сидящего рядом и прекратить ныть и думать, успокоившись. Но всё, что он может, сказать сухое «прости» и вновь отвернуться к оконному стеклу, за которым виднеется горизонт с заснеженными деревьями, сверкающими под солнечным светом. Может, стоит перестать его отталкивать, наконец вернуть всё, чтобы было как прежде. Ведь им так хорошо было пару месяцев назад, когда их дружба расцветала схоже с молодым цветком. Стоит попробовать.

***

Деталь третья.       Транспорт наконец останавливается у школы, и с прискорбными лицами ученики, напоминающие заторможенных амёб, начали медленно перебираться в учреждение, в котором проведут грядущие семь часов. Двое опечаленных подростков также покинули автобус, медленно уходя от него прочь в сторону высокого здания.       Патлатый не отрываясь смотрел вдаль, ни на что не отвлекаясь. Видимо, что-то внутри его мучает, он увлечён своими мыслительными процессами настолько, что даже не замечает, как его друг в очередной раз падает от сильного толчка своих одноклассников-ублюдков.       Салли просто преследуют издевательства, где бы он ни был. Очередные смешки за спиной и боль в локтях неприятно ранят. Особенно задевает то, что будто отмщая, Ларри даже не обращает внимания и просто идёт вперёд, оставляя синеволосого протезника лежать на снегу и тихо злиться. Сильно его, видимо, всё это растрогало, раз он даже не помог. Определённо, нужно извиниться вновь.       Сал осторожно, стараясь не поскользнуться и не повалиться на землю снова, встаёт и опять вливает в поток школьников, старательно раздумывая над словами, которые придётся сказать.

***

Деталь четвертая.  — Чувак, — кладя тонкую ручонку на плечо соседа по парте, пытаясь обратить его внимание на себя, Салли пытается сделать голос как можно увереннее и мягче. Его руку словно кинжалом пронзают, когда он чувствует тепло кожи сквозь плотный серый свитер. — Может уйдём всё-таки? Джонсон вновь вскинул левую бровь, удивлённо высматривая что-то в сияющих синих глазах, особенно выделяющихся на фоне бледного протеза. Его это завораживает, отчасти по простой привычке, но лишь на секунду. Уголки губ дернулись, как будто он собирался улыбнуться, но передумал. — И что заставило тебя передумать? — Кладя голову на руку, спрашивал тот. — Ты был прав, — Сал виновато нахмурился, чего, к сожалению, не было видно. — Я действительно веду себя странно в последний месяц. Мне стоило больше времени тебе уделять, а не игнорировать. Прошу, не обижайся на меня за мою глупость, — умоляюще вопрошал раскаявшийся Салливан. Он слишком хорошо знал Ларри, и понимал, что тот точно согласится свалить с ним с уроков. Так оно и было. — Ладно, — улыбнувшись таки, ответил темноволосый. Он с облегчением закинул тетрадь и пенал, валяющиеся на столе, в потрёпанный рюкзак, и с нетерпеньем следил за неугомонной стрелкой часов, ожидая свободы.

***

Деталь пятая.       По ногам неприятно протягивал холодный сквозняк, снег скрипел под плотной подошвой сапог, руки заметно белели и тряслись. Но голубоглазого это ни капли не колышет, пока он думает о карих глазах тёплого оттенка, пока ловит свои фантазии на лету. Если раньше, представляя их поцелуй и счастливую жизнь, Фишер закипал от смущения, чувствуя, как лицо становилось пунцовым, то сейчас для него это обычное, и даже приятное дело. Периодически думать об этом вошло в привычку, что нисколько не напрягает. Скорее радует. Успокаивает уж точно.       Поправляя шарф, спадающий на плечи, Ларри не снимал умиротворённой улыбки с лица. Кажись, что-то в голове не даёт ему покоя, отчего он так рад.       Ветер путал длинные тёмные пряди, и изрядно замучившись заправлять их за уши, парень завязал невысокий хвост, что-то раздражительно бормоча. Его тихая матершина вывела из «транса» идущего неподалёку друга, из-за чего он поднял взгляд с земли на покрасневшее на морозе лицо. Зацепив заинтересованный взгляд Сала, Лар усмехнулся, отводя глаза куда-то вдаль, на маркие вывески встречающихся прилавков на тихой улице. Сейчас здесь действительно так приятно и мирно. Самое время нарушить тишину вопросом, который таки смог заставить низкорослого мальчишку покраснеть так, что это чуть ли не было видно через толстое медицинское приспособление, находящееся у него на лице: — Слушай, чел, — Ларри слегка притормозил, чутка нахмурившись и становясь серьёзнее. — А что ты думаешь о людях с, ну, «нетрадиционными» отношениями?..       Снег будто бы совсем перестал идти, всё вокруг казалось таким... замедленным. Руки предательски задрожали, приходится спрятать их в карманы. Одного не спрячешь — взволнованный голос. — К ч-чему ты это? — боясь поднять голову, полноценно выдавая свою дрожь, выпалил Салливан, продолжая заливаться алой краской. Боже.       Словно насмехаясь над смущённым дружком, Ларри прищурил глаза и на веселом тоне отвечал, как бы ловя кайф от каждой неловкости, исходящей от паренька. Со стороны это всё забавно, а на деле — как будто в аду гореть до косточек. Хочется спрятаться, а лучшем случае, чтобы тебя закопали заживо и оставили под зёмлей на счастливое долго. — Да так, — всё же слегка замявшись, смутившись, ответил темноволосый. — Просто мне кажется, Тодд из «таких». — Закончил он, выделяя последнее слово, но не понятно, с какой эмоцией. Быть может, со скрытым презрением, или же наоборот.       Любопытный вывод. Такой любопытный, что за смятением последовал ступор, и слегка затормозив в круговороте своих мыслей, Салли чуть не вникнул головой в близлежащий сугроб, зацепившись о камень сапогом. Джонсон же продолжал глядеть вперёд, отчего-то совершенно не глядя на того, с кем ведёт разговор. И при этом напряжён, как будто цель этого разговора душит его изнутри. — С чего ты взял? — слегка успокоившись, вновь спрашивал Сал. Здесь уже стало интереснее из-за отношения друга к «таким». Это довольно важно, учитывая обстоятельства, калечащие Фишера морально. — Просто… Вот ты сам подумай, он так часто тусит с такой классной девушкой, как Эшли, и при этом всё равно по компу своему тащится больше. Ты вообще хоть раз видел его с тёлкой, а не техникой?       Со стороны Ларри разговор об Эшли выдался трудноватым. И не позвольте Боги, чтобы оказалось, что патлатый в неё влюблён. Тогда кто знает, насколько плохо станет синеволосому мальчику, который не может себе позволить такого простого чувства. — Это да. Может, он с кем-то, ну, списывается по сети, — неуверенно высказал Салли. Его не шибко волновали отношения и какие-либо симпатии рыжеволосого очкарика, вечно сидящего дома. — А если говорить о нетрадиционных отношениях, то, лично, как по мне. Они совершенно не отличаются от «традиционных». Да и вообще, делить их как-либо на норму и не норму — глупо. Мне кажется, что у людей с отличительной ориентацией любовь, она… иная. В каком-то смысле крепче, ведь они вместе, прекрасно понимая, насколько это трудно и опасно, но готовы пожертвовать своим местом в обществе ради друг друга. Не то, что остальные, для кого это временная развлекуха. — Вау, — с небольшой воодушевлённостью вздохнул кареглазый, выпуская изо рта клуб пара от разности температур. — Ты так красиво сказал, вдохновляет. Я, вообще, даже и не думал о них плохо, но если бы был ярым гомофобом — задумался бы насчёт своего мнения. Знаешь, действительно, — неожиданно для Фишера, Ларри подскочил ближе к нему, сбоку приобняв за плечо и кладя свою руку на него, касаясь порозовевшей щекой одного из забавных голубых хвостиков. — Какая разница, какого пола человек, которого ты обнимаешь, если от этого тебе становится лучше?       Сердце задрожало, руки затряслись ещё сильнее. Всего, чего Салли мог пожелать — сорвать с себя протез, освободив своё лицо, и поцеловать приблизившегося парня. Но всё что мог, это просто незаметно улыбнуться, и даже слегка успокоиться. От таких мыслей всё внутри защемило, и счастье длилось недолго, потому ответ последовал с оттенком грусти, портящей всё воспоминание. Наверное, вспоминая, вновь будет больно, а должно было быть иначе. Хочется что-нибудь ударить, позлиться что есть мочи, поранить себя, чтобы выпустить ярость на свободу. Но он просто открывает свой рот и плавно произносит: — Ага.       Похлопав друга по плечу, поджав губы, темноволосый отстранился и сложил, схоже с собеседником, руки в глубокие карманы куртки. Оба так и шли до конца, думая о своём, даже не разу не обсудив то, что обсуждают всегда. Между ними просела глубокая, словно сердечная рана, тоска, которая просто отняла все слова.

***

Деталь шестая.       Солнечного света даже в середине дня и след простыл. Небо порозовело, тучи сгустились, а атмосфера в переулках стала более грузной, слегка давя на тощие плечи голубоглазого паренька.       Они ходили в течение пары часов, ноги будто отсохли, как листья в бреду осенних перемен. Хотелось свалиться на снег и не вставать, заново жалея себя и думая то о прошлом, то о будущем, забивая на настоящее, что так голову кроет. Сил нет ни на что. И именно в такие моменты в кору головного мозга пробирается ползучая тень наших страхов, обволакивая все мысли, словно волна прибрежные камни, которая безжалостно их стачивает до крошек своими нежными объятиями. Когда мы боимся, как бы банально то не звучало, мы становимся чертовски уязвимыми. И в такие моменты действительно стоит бояться самого себя.        Не зря вспоминаешь страхи. В особенности страх боли.        Медленную прогулку прерывают, выступая из-за угла одного из поворотов, и хватая Салливана за тонкую руку, подтягивая к себе для очередных приставаний и издёвок. Обычно этим занимается самая крупная шишка, пока остальные, точно петухи, залетевшие в курятник, податливо кудахчут саундтреком к шибким словам своего предводителя в лице старшеклассника с довольно грубыми чертами лица, и что способствует его уверенности в себе, мощным и крепким телосложением. Он просто смеётся с того, как легко можно приподнять синевласого мальчика за его худую ручонку, заставив чувствовать себя невероятно жалким и слабым. Эта картина не оставляет возлюбленного Салли равнодушным.        Твёрдая рука Джонсона крепко сжимает предплечье Нейтана так, что пальцы белеют, а обидчик ослабляет хватку и отпускает руку мальчишки, оставляя болезненные синяки. С отвращением одёрнув ладонь от руки безмозглого, самоутверждающегося на остальных парня, Ларри осторожно, боясь дотронуться до больного места, берёт Сала за руку и заводит за спину, прикрывая его собой. Салли, чувствуя скользящую по телу дрожь, выдыхает и боязливо наблюдает за происходящим, опасаясь жертв, которые может принести в его защиту лучший друг. Он не отпускает руку кареглазого, сжимая её крепче от накипевших нервов. Тот тоже её не отводит. — Перестань свою подружку защищать, Джонсон! Вам бы за такие отношения обоим было бы неплохо по щам проехаться, — прокуренный голос противно заскрипел, когда он произносил последнюю фразу с диким отвращением. — Так дерзай, засранец! — ярость была простым бензином для розжига крупного конфликта, задействованного в драке. Но, как кажется, он так просто отменяется. Уйти домой с набитым лицом — не отличный вариант развития событий, а предчувствовать неладное весь оставшийся вечер — ещё хуже.       Один из поддакивающих шестёрок перехватил руку Нейта, что-то ехидно нашёптывая ему на ухо, от чего тот коварно заулыбался. Он, расслабившись и мерзко улыбнувшись, сложил руки в замок и головой махнул парням, чтобы те готовились идти дальше, как вероятно, за новой добычей для надругательств. — Лучше бойтесь друг друга, мальчики, — парень прищурил свои серые, как мокрый асфальт, глаза, и вскинул густые светлые брови. — Береги своё личико, Салливан.        Ларри раздражённо рыкнул, наконец отпуская руку Фишера и снова опуская взгляд на снежный покров. Вымолвив резкое «идём домой», он двинулся вперёд, даже не обращая внимания на плетущегося сзади парня, крайне взволнованного из-за разозлённого друга. Он пинал маленькие скопления снега под ногами, сжимая руки в карманах и прикусывая губу, ведь низкорослый даже не знает, отчего Джонсон так обозлён. Ему неприятно, когда их считают парой, потому что это противно ему, или же он зол, потому что не смог отомстить за напор на своего приятеля, которому вечно делают больно? Чёрт знает.

***

Деталь седьмая.       Чего он ждёт? Сам ведь позвал к себе домой, а теперь сидит, глядя куда-то вдаль и смиренно крепя молчание, напрягая обстановку. Из их будней пропали посиделки за фильмами ужасов, обсуждения «Смысловой Фальсификации» и их классного трека, о будущих альбомах, о картинах и видеоиграх, пропали все развлечения. Словно они стали пылью и медленно рассеялись, и теперь осталось лишь тяжёлое молчание в подвальной комнате. Здесь царит слабый запах сигарет, которые любит Ларри, и слегка отдаёт зимней свежестью, пришедшей вместе с уставшими и расстроенными парнями в этот уютный дом. Картины в темноте, растворяемой в едва освещающих помещение лучах, падающих из маленьких подвальных окон, спустя недели не кажутся такими радостными и весёлыми. Словно всё это со временем погибло в них, прямо как в синеволосом парне, с болью глядящем на непонятливого темноволосого. — Ларри, — полушёпотом, упёршись головой в мягкий край кровати, Сал уничтожил тишину коротким словом из пяти букв, что значило для него так много. — Я могу спросить тебя о чем-то? — Спрашивай, — сухо отвечал он, опустив темные брови к переносице. — Как думаешь, ты бы смог когда-нибудь полюбить парня? — зрачки расширились, а душа выжидала реакции, медленно трескаясь.        В ответ лишь смех. Звонкий, умопомрачительный хохот Ларри Джонсона, прижимающего пальцы к переносице и сильно зажмуривающегося, будто от сильной боли. Громкие звуки отдаются эхом в ушах Салли, а раны словно стали рваться на части быстрее. Он наслаждается болезненным смехом любимого, игнорируя свои рваные раны. Продолжает смотреть на него, а в лазурных глазках словно все пустеет и меркнет. Они теперь вовсе схожи с кукольными и безжизненными. В этом, как привычно считать, проявлении забавы, с каждой секундой все больше проявляется режущая по коже печаль, пока Лар наконец не выговаривает короткое «Да».       Но, Салливан, кажется, вовсе этого не слышит, продолжая размыто смотреть впёред и прислушиваться к редкому стуку своего чернеющего изнутри сердца.

***

Деталь восьмая.       Внутри он мертвый, прогнивший. Совершенно без разницы, когда он вновь подвергнется боли — она ему безразлична, в отличие от идущего рядом. Тот обеспокоенно поглядывает на пустые голубые глаза, пытаясь привлечь. Бесполезно. Джонсон подходит ближе и, абсолютно забыв о том, что они идут в толпе, осторожно в полной боязни навредить, накрывает ладонь парня своей, крепко сжимая. А он даже не вздрогнул от неожиданности, не покраснел, не почувствовал волнение в груди. Поднял кукольный взгляд, оттеняющий белесый протез, и столкнулся с глазами, полными усталости. От чего-то, что также бесконечно гложет, сжигая изнутри. Всё же ускорился пульс, и оттенок жизни проявился на сияющей светлой радужке. Салли крепче сжал руку, наплевав на угнетающие мысли, наслаждаясь приятным теплом. — Салли, я…       Бум. Это не то, что можно назвать ожидаемым. Пока счастье отвлекает тебя от проблем, ты и не замечаешь врага, уже вовсю крутящего тебя в когтистых лапах.        Удар прилетает сзади, что подло и низко, но не для них. Бита с размаху ударяется о берцовую кость, заставляя Джонсона повалится на снег, скорчившись от боли. Пока Сал отвлекся на упавшего друга, два подхалима сзади старались ослабить ремни фиксации протеза. Рефлексивно потянув руки чтобы их поправить, пытаясь оттолкнуть нападавших, он оставил незащищенной грудную клетку, куда и последовала следующая атака. Сильная, режущая боль и толчок заставили упасть на землю, позволив лишь опереться о локоть, чтобы не столкнуться затылком с ледяной твердью. Забыв о себе, будучи готовым к удару, Фишер потянулся к рядом лежащему Ларри, которого пару раз успели ударить ногой в спину, не позволяя встать. Это было ошибкой.       Никто, стоя в полукруге, глядя на все это, воспринимая как грандиозное зрелище, никто и не решился помочь двум парням. Наверняка Нейтан и его трусливая шайка на то и надеялись, привлекая жестокое общество старшей школы собраться и поглядеть на двух жалких, лежащих на земле парней, отчаянно пытающихся помочь друг другу.       Бита Нейта заносится над головой, его серые глаза сверкают, а угрожающая улыбка проявляет его жестокий оскал и коварный замысел. — С рождеством, ублюдок.        Удар деревянного оружия приходится на лицо Салли. Слышится треск цемента о лёд, щелк металлических заклёпок и напуганные возгласы в толпе. Голова опускается на заледеневший слой снега, сознание отступает и в глазах все плывёт. — Боже. Ну и урод же ты! — с омерзением выкрикивает Нейтан, отбрасывая биту на снег и пятясь назад. Это отдаётся в еще не полностью отключившемся разуме.       Холодный ветер обдувает освобожденное лицо, смешиваясь с запахом крови. Она медленно стекает по его щекам и губам, попадая на шею. Кукольные глаза закрываются, а мысленно он ощущает на себе отвращенные и разочарованные взгляды удаляющихся людей, осуждавших маленького уродливого мальчика, умирающего на бледной земле, будучи до боли влюбленным.

***

Деталь девятая.

Тебе лучше не двигаться.

      Да и не хочется вовсе. Разве что если от этого всё не закончится сразу.       Отец не отходил от постели сына с тех пор, как того наконец не реанимировали. Недельная кома, никакой надежды на возвращение Салли в сознание, ночи, полные отчаяния. Генри выглядел таким потрёпанным, уставшим от жизни, словно сам хотел оказаться на месте раненного. Чтобы кто-нибудь помог ему, ведь кроме младшего Фишера и его кота, у него никого не осталось.        Увидев открытые синие глаза, мягко улыбнувшись, он уловил, что они ищут кого-то в светлой больничной комнате. Кроме них двоих никого тут нет, и не было в течении всех тех дней, что Салливан провёл в госпитале. — Он не приходил, милый. — Как... — Всё в порядке. Просто сломал ногу и ушиб пару позвонков. А у тебя... — на этом моменте Фишер будто бы боялся говорить то, что знает. Он слегка подрагивал при перечислении травм, и было видно, насколько он волновался и боялся за состояние Сала. — Сломанные рёбра повредили печень и лёгкие, но всё более менее обошлось, скорую вызвали вовремя. Тебе сломали руку, было сильное сотрясение, едва ли не разбили скулу, вывих челюсти. Протез защитил твоё лицо, но лишь отчасти. И тебя спасли, разве не чудо? — болезненно усмехнулся Генри. Он похлопал рукой по постели, и встав, отправился на поиски врача, для того чтобы сообщить о пробуждении пациента. Салли остался один в огромной палате, в которой витал запах лекарств и смерти, развевающийся по пространству ледяным сквозняком из приоткрытого окна.       Протез…       Его сломали. Он треснул и отлетел и куда-то влево, разбиваясь об заледеневший асфальт. Все, стоящие вокруг видели его покрытое шрамами лицо. Ларри, он видел тоже. И теперь, как оказалось, не пришёл.        За всё время, пока Салли был влюблён, что бы не случалось, он не позволял себе плакать. Ни разу. Вдавливая в изуродованную кожу тонкие пальцы, он прижимал к лицу ладони и терпел идущие слёзы, раздражающие ещё не зажившие раны. Не заглушая всхлипов, он тихо рыдал, понимая, что всё на этом кончено. Пару недель назад он воспринимал это всё так спокойно, просто терпя накатывающую боль. Но силы всегда однажды кончаются, и ничего не остаётся, кроме как дать себе сломаться. Шевелиться было практически невозможно, тело ощущалось таким скованным, поломанным и бесполезным. Словно в действительности, побитая фарфоровая кукла, изнутри опустошенная. Сал знал об этом. Он знал, что из-за лица от него отрекутся, возненавидят ещё больше. И знал, что-то же касается Джонсона. Никто не захочет быть близок с таким, как он, ведь люди судят по внешности. Всегда. Теперь маленький синеволосый мальчик остался совсем один, разрушенным на холодные осколки, плачущим в пустой больничной палате.       И с этого момента, вся жизнь этой маленькой семьи скатилась в глубины ада. С тех пор Генри не появлялся в больнице, и сын прекрасно понимал, почему. Нервы, медленно погибающие в теле его отца, опустили все шансы восстановиться. Литр за литром спиртного заставили его забыть о своих волнениях, и волею судьбы, перестать бороться за жизнь Салливана. Потому что у него больше нет сил даже на то, чтобы любить. У них это, видимо, общее.        Описать довольно трудно. Боль перерастает в разложение, за ним гнев, гибель и пустая, вечная ненависть, наверное, ко всему, что ты так любил. И не сравнить тебя с ходячим трупом — нет, мёртвым телам всё равно. А тебе — нет. Ты ненавидишь, желая раздавить до хруста в костях. В голове мелькает жизнь, идущая «до», вызывая смех эхом в той, что зовётся «после». Ларри, Ларри, Ларри. Зовётся ли это мазохизмом? Когда ты делаешь то, отчего вопреки всем твоим грубым убеждениям, тебе становится больно и ты продолжаешь, убивая себя всё больше. Наверное, да. Даже сквозь свою злобу, Салли продолжает засыпать на промокшей подушке, слезы в которой собирают в себе сотню ценных воспоминаний, которые никогда не повторятся.

***

Деталь десятая. Кажется, то было семнадцатое число февраля.       Тусклый свет лифта освещает вход в подвал. Потолочные светильники затемнили освещение со временем. Запах сырости в подвале ударила в освобождённый от протеза нос, и теперь отчётливо ощущалась атмосфера жития в подвале старого дома. Кто-то до сих пор не забрал свои вещи со злополучной стиральной машинки, подле полупустого автомата не было Пыха, а швабра и вёдра хаотично валялись по грязным углам. Лиза никогда не позволяла себе оставлять всё таким образом. Такой порядок набивал тревогу.       Медленным шагом, опираясь на шершавую стену, покрытую глубокими вмятинами, Фишер двинулся к той самой двери.        Правда всегда пугает. Особенно, когда ты ждёшь худшего. Руки тянутся постучать по толстому слою древесины, призывая ко вниманию жильца, но в мыслях разносилось кричащее «нет». И не известно, стоит ли оно того. Можно считать, что он продал свои чувства собственным страхам, полностью им отдаваясь. Но синевласый ведь вовсе не трус. Два стука о дверь, казалось, заглушили даже гудение неисправных технических принадлежностей, населяющих подвальное помещение. Секунды давили на веки и сжимали сердце, заставляя его бешено стучать, заглушая рваное дыхание Салли.        Чувствуя прилив очередного приступа агрессии, он, не сдерживаясь, со всей силы пнул дверь, громко зарычав. Собираясь покалечить ни в чём не повинный предмет вновь, его остановил щелчок в замочной скважине. Замерев с приподнятой в воздухе рукой, он выжидал, когда что-нибудь произойдёт. Тёплый воздух ударил в лицо сильнее кулака, когда дверь открылась, и он увидел того, ради кого так долго бежал и срывался, жертвуя своим здоровьем снова. Бледная кожа и тёмные синяки под потускневшими карими глазами. Темно-русые волосы, укороченные по плечи. Та самая родинка под глазом, что так нравилась Салу. Старая добрая футболка с мерчем «Смысловой Фальсификацией», которую Ларри заносил до дыр. И всё это он видит вновь, не чувствуя радости и восторга. — Я думал, что ты мёртв, — сухо произнёс он, слегка дернув бровью в удивлении. В глазах отчётливо висело безразличие по отношению к до сих пор влюблённому подростку. Ему было так просто похоронить того, кого считал лучшим другом. Того, с кем до ночи болтал о жизни. Того, кого рьяно защищал ценой своего состояния и репутации. Того, кому говорил о своих проблемах. Того, кому однажды подарил своё тепло.       Вот оно как, значит. Салли долго ждать не стал, терпя свои закосы. Настал тот час, когда пора открыть свои чувства. Предаваясь порыву гнева, он устремил первый свой удар прямиком в скулу Джонсона, отчего тот отступил, прижимая ладонь к щеке. — Это за то, что ты игнорировал меня! — Сал, я...       Не дав договорить, он заглушил его ударом на этот раз в левую сторону лица, попав чуть ли не в глаз. Фишер бил сильно, не жалея своих рук, костяшки которых однозначно останутся ободранными. Ему было не жалко ни себя, ни человека, боль исходящую от которого он воспринимал лишь морально. — Это за твою ложь.       Опустив глаза в пол, металлист не стал отвечать, терпя мощные удары. Последний пришёлся в грудную клетку, и потому тот даже слегка согнулся, всё ещё не поднимая взгляда. — А это, — устало потирая кулак, напоследок высказал Сал. — За то, что так просто похоронил меня, подонок.       Салливан, стоя в дверях и шумно выдыхая через нос, уж точно не был готов к тому, что в ответ на грубое проявление своих странных чувств, избитый парень жестом руки пригласит его войти. — Хочешь поговорить об этом в спокойной обстановке?       Горячий влажный пар, исходящий от чая, обжигал и без того красные щёки, оставляя маленькие капельки тёплой воды на подбородке. Заправив выпадающую на глаза прядь лазурных волос, Сал опёрся головой на руку, увлечённо наблюдая за тем, как Ларри выискивает чистую и не потресканную чашку среди полупустых отсыревших шкафчиков в запылённой кухне. Здесь словно никто не убирался несколько месяцев. Пахло запущенной плесенью, пыль в воздухе затрудняла дыхание, а общая обстановка напоминала обыкновенную квартирку в многоэтажной порушенной заброшке. — Может просто хлебнёшь из моей чашки и перестанешь париться? — Чай? К чёрту эту дрянь, — захлопнув шкафчик ответил Джонсон, доставая из нижнего ящика одну из немногих полупустых бутылок с мутным спиртным. На любителя эта выпивка, но металлисту хоть бы что, лишь бы было чем запить свои переживания. Он присел на диван рядом с Салом, ставя один локоть на своё колено. — Только ты можешь пить такую девчачью муть.       Отхлебнув из надколотой чашки и дернув густой бровью, опустив чашку на стоящий рядом кофейный столик, Салли устремил свой взгляд на парня, сидящего напротив, с жадностью хлещущего подозрительное содержимое найденной бутылки. Сколько пришлось сидеть в сыром подвале и бухать, чтобы выглядеть настолько плохо? Его кожа могла сравниться по тону с побелёнными стенами школы. Руки заметно тряслись, как при постоянных нервных срывах. Синяки были тёмными, как если бы он не спал всю свою жизнь. Лишь тёмные каштановые волосы, к некому счастью, сохранили свою прежнюю красоту и притягательность. Завершив глоток и прислонившись к спинке сиденья, он столкнулся взором с небесно-голубыми глазами собеседника, рассматривающего его. Поставив бутылку на пол с тихим стуком стекла, он чуть подался вперёд, не отрывая взгляд от Салливана, продолжающего молча восседать в тихой гостинной. — Мы собирались поговорить, — начал Ларри. — Верно. — Ну так… Говори.       Фишер сжал свободную ладонь в кулак, плотно приложив к своему бедру. Он чуть нахмурился, пытаясь не выдавать обиду, но друг видел его, словно призрака, насквозь. — Почему ты бросил меня, Ларри? Это всё из-за моего уродливого лица? — На конце предложения мелькнула слезливая интонация, ведь не хотелось говорить — хотелось действовать. Может, ударить ещё разок. Расплакаться. Прижать к себе. Спутанно, сложно, и. холодно. — Ты оставил меня в тот день на целый год, будто я действительно умер. — Твой отец так сказал, — всё ещё мерзло отвечал кареглазый, сдерживая бутыль в руке и лишь изредка меняя выражения лица с нейтрального на вымотанное и уставшее от всего на этом бессмысленном свете. — Он сказал, что ты умер на следующий день после того, как попал в больницу. Я просто смирился с этим. С тем, что тебя кремировали и что тебе хорошо без нас всех на том свете. Тебе приходилось хоть раз сталкиваться с таким? Синевласый со всей силы ударил сжатым кулаком о свою ногу, его колено дёрнулось и задело стол, отчего неустойчивая стоящая чашка противно затрещала и пролила пару капель на загрязнённую поверхность. Он зажмурился и приложил ладонь к виску, надавливая. — Приходилось, и ты же знаешь об этом, ублюдок, знаешь. — И именно поэтому ты должен меня понять, Салли-кромсали, — с долей искренней заботливости, патлатый повернул лицо парня к себе за подбородок лёгким движением, всматриваясь в сияющие от накатывающихся слёз глаза. — Надо учиться жить, принимая рождение и смерть как обычный факт. — Да не хочу я понимать тебя, Джонсон! — в порыве гнева оттолкнув его руку, Сал вскочил с дивана, пятясь назад, держа руки в воздухе, будто не зная, чему нанести удар, чтобы успокоиться. — Я бы всё отдал чтобы ещё раз увидеть мать, и окажись она передо мной на пороге дома, я бы ни за что не ответил, что думал о том, что она мертва! Я бы обнял, сказал, как мне было плохо без неё и... — Прости меня, — он извинялся, но в голосе всё так же царствовал бесчувственный лёд.        Всё так же прикладывая руки к вискам, Салли делал шаги вперёд и назад, унимая пульсирующую боль. Ему хотелось продолжать кричать и ругаться, в ответ выслушивая всю пустоту безразличия со стороны бывшего лучшего друга. Его упорство казалось таким бессмысленным, но прекращать так не хотелось. Что-то внутри заставляло продолжать выбивать из Ларри взаимность, или хотя бы понимание. — Ты можешь отталкивать меня сколько угодно. Можешь выставить за дверь, — подойдя к смиренно сидящему темноволосому, он стал с ним едва ли не одного роста. Уткнувшись носом в его плечо, склонив голову, он тихо всхлипнул, позволяя себе расчувствоваться хоть на немного. — Но я никогда не перестану пытаться вернуть тебя, как бы ты не ненавидел меня. Как бы не ранил и не стирал из своей жизни. Ни-ко-гда, Ларри.       Тот мягко положил свою кисть на спину вздрагивающего Сала и слегка придвинул его ближе, позволяя обхватить свою шею. Он чувствовал, как воротник футболки промок от капающих с его лица слёз, чувствовал его тёплое дыхание на своей шее, но ничего не менялось. Для него Салливан Фишер все ещё мертв. — Единственное, чего я хочу, чтобы ты простил меня, Салли. За всю боль, которую ты перенёс, и которую перенесёшь из-за меня. Мне очень жаль. Позволив одной стеклянной капле скатиться из помутневших карих глаз, он коснулся лбом тонкого плеча синеволосого парня, тихо плачущего рядом с ним, вновь прошептав «прости.»

***

Деталь одиннадцатая.        На вопрос, куда делась Лиза и почему квартира в подвале выглядит настолько плохо, Ларри практически ничего не ответил. Сказал, что та уехала по работе, пока он совершенно не в состоянии убираться, оставляя в помещении сущий свинарник. Работа его матери здесь, в апартаментах, но на уточняющие вопросы он не отвечал. Решив, что дело в печалящем одиночестве, Сал предпочёл не зацикливаться на этой теме. Странно всё, конечно. Особенно пропажа всех общих фотографий с ним. Неужели Джонсоны радикально вычеркнули голубоглазого протезника из своей жизни?       Старые картины казались потускневшими в мягком освещении единственной работающей лампы. Металлист никогда не оставлял свои работы на видном месте, вечно скрывал от сторонних глаз, и если всё же показывал их, то частями. А здесь, на краю тумбы лежит целая стопка из штук десяти, покрытых плотным слоем пыльцы. Осторожно сметая с них частицы грязи, накопившейся со временем, Салли взял верхний тонкий лист в свои руки и принялся рассматривать. Бумага пожелтела, не размылись лишь линии карандаша, которые были нанесены с сильным нажимом. И по ним, единственным тёмным полосам, в наброске можно было разглядеть паренька с протезом и двумя хвостиками, который был лучшим другом этого прекрасного художника. Уголки листка были согнуты, сам он слегка смят, остались следы от разлившихся капель воды в некоторых местах и совсем немного бордовой, по всей видимости, засохшей крови. Может и краски, но в голове синевласого мысли мрачнее.       Он ожидал, что Ларри отнимет у него незавершённую работу и спрячет куда подальше, но тот лишь стоял рядом и так же заинтересованно глядел на свой рисунок, лежащий в тощих кистях Сала. Словно и сам видит эскиз впервые.       Заметив это, Салливан положил рисунок обратно в стопку, усмирив своё любопытство. Худая ручка плавно поднялась, задев что-то на деревянной поверхности. Обернув свою голову на звук, виновник падения заметил целую коллекцию разнообразных таблеток, выстроенных колонной у самой стенки. Он задел какие-то в круглой упаковке, после чего они приземлились боком и покатились прямиком к нему под ладонь. Желание узнать больше повлекло за собой действие. Фишер поднял небольшой сосуд, напичканный медикаментами, и прочёл замысловатое название «имипрамин». О причинах применения вызнать не успел, в этот раз стоящий позади решил вмешаться, с аккуратностью сжав занятую ладошку любопытного гостя, заставляя того отпустить препарат. Когда Салливан сдался, Джонсон перенял таблетки и вернул их на место, где они быть и должны, спокойно подытожив: — Не думаю, что стоит обсуждать общие болячки, так ведь? Собеседник кивнул, вновь устремив взор на лежащие рядом наброски. Сердце сжалось от мысли, что парень находил в нём какое-то вдохновение, отчего решился нарисовать. — Ларри? — неуверенно окликнул его Салли, в ответ на что тот вопросительно склонил голову в сторону. — Научишь меня рисовать?       Взбешённый неудачей, Салли начал растирать очередную кривую линию, за что получил лёгкий удар ладонью по кисти своей руки. Нахмурившись и повернувшись, он увидел слегка недовольное лицо Ларри, который явно был против таких поспешных, импульсивных действий. — Не мни бумагу, от этого только хуже будет. И карандаш не размазывай, грязно выйдет. — Да и так грязно выходит, — чуть расстроенно выдал Фишер, ставя жирную точку на листе, не зная, что рисовать дальше. — Руки у меня… кривые.       Немного отстранившись, Джонсон задумчиво оглядывал картину, сложившуюся перед ним. Потянувшись к руке неудачливого паренька, он вытянул из неё карандаш, отложив на рядом стоящую тумбу. Удивлённый взгляд Салли не отвлёк его от размышлений, а точнее, патлатый словно вовсе перестал его замечать. Постояв так с минуту, он, не отрывая взора от размытого наброска, подошёл к стакану с кистями, выбирая из неё одну. — Салли. — Да? — Как ты сам думаешь, из-за чего рисуют люди?       Синеволосый словно выпал из реальности, пытаясь раздумать над этим вопросом. Раньше он и не задумывался над этим, хотя желание порой и появлялось. Правда, он до сих пор не понимает, от чего.       Не дожидаясь ответа, металлист поднял опущенную руку друга, осторожно кладя в его ладонь кисточку, направляя в сторону листа. Взяв первую попавшуюся краску, он опустил в неё инструмент для рисования, управляя рукой Салливана, словно тот не человек, а самая настоящая кукла. Синеволосая, удивительная кукла с голубыми глазами. — Позволь показать, — он надавил кистью на изуродованный лист, оставляя пятно от красной гуаши. — Подумай о чём-то, что сейчас вызывает у тебя странные чувства. Сильные, странные чувства.       От ощущения тепла за спиной и греющего дыхания рядом, долго думать и не приходится. Дрожь пробивает тело с головы до пят, отчего назвать эмоцию приятной сложновато. То боль, то смех, то стыд, а потом снова боль в груди и так по гниющему кругу. Заметив, как Фишер покраснел и смутился, Ларри крепче сжал его руку и провел первую линий на бумаге, напоминающую некий стебель какого-нибудь цветка. — А теперь подумай, каково тебе будет, если это чувство исчезнет. Станет ли тебе легче, или хуже. Представь всё самое негативное, что придёт в голову.        Что станет, если это чувство исчезнет? Ничего, наверняка, не поменяется вокруг. Станет легче или хуже? Он не знает. Когда тебе некого любить, некем восхищаться, ты сам чувствуешь себя маленьким и ничтожным. Ровно так же, как и когда внутри тебя живут эти острые, как иглы, чувства.        Пока Салливан Фишер ощущает тягу к этому парню, ему есть что вспомнить, даже не считая того, насколько бывает неприятно от многих причин. Те дни год назад, когда Ларри взял его за руку, когда защищал его, когда сказал то самое «да». Когда-то кареглазый был таким живым и настоящим, и, как бы хотелось думать, неравнодушен к низкорослому протезнику, что скрывал свои чувства. От мысли об этом сердце словно чернело изнутри из горькой ненависти к самому себе. Если бы не игнорирование и не тот день, тот проклятый день, что бы было сейчас?       Может, именно из-за него Джонсон стал таким. Таким… Мертвым.       Лицо не выражало сострадания и печали, и лишь от прикосновения своей ладони к щеке Салли осознал, что заплакал. Это не впервой происходит непроизвольно и выводит из себя настолько, насколько возможно. Он сжал кисть сильнее, когда почувствовал, как обе руки темноволосого ложатся на его предплечья и сжимают их, заставляя того задышать чаще и едва испугаться. — Сал, ты хочешь выглядеть слабым? Выглядеть жалким? — в ответ на грубоватый вопрос, парень слабо прошептал «нет», сверля взглядом красную полосу на серой бумаге. — Тогда рисуй. Вложи свои страдания, волнения, страхи в то, что ты делаешь на листе обыкновенными красками. Учись справляться с болью так, и, может, однажды ты сможешь его отпустить. — Его? — выходя из сосредоточенного состояния тихо спросил Салли, удивлённо взглянув на воодушевленное лицо собеседника. — Да, его. Мёртвого человека, который целиком и полностью занимает твой разум и всё прочее. Тот, кого слишком сложно признать мёртвым, просто потому что чувства деть некуда. Именно в таком случае искусство ложится в твои руки и позволяет избавиться от тяжести, смириться.       Вздохнув после краткой лекции, философ убрал свои руки с Фишера и сел на расстеленную кровать, стоящую позади. Вновь ощущая мороз и неприятную тревогу, прошедшуюся по телу после ухода Джонсона, тот опустил кисточку на подставку мольберта и скрестил руки на груди, смотря на неаккуратно разложенные инструменты. — Но он ещё жив, — неуверенно произнёс синевласый, переводя взгляд на расслабленного приятеля. — Это не навсегда. Однажды и он умрёт, оставит тебя одного, и ничего ты с этим не сделаешь. Это может случиться через минуту, а может через сорок лет. Не стоит недооценивать этот факт, Салли, — продолжая глядеть в облезшую стену, он подпёр голову рукой и слегка прикрыл глаза от усталости, будто вот-вот и отключится. — Если задуматься о нашей, на первый взгляд, долгой жизни, то ты поймёшь, что от колыбели до могилы всего пять секунд. Первый вздох, первое чувство, первое разочарование, первая боль, последний глоток воздуха. Единственное что ты можешь за это жалкое время — выбрать, на кого ты его потратишь. И если ты уже выбрал, то будь готов и к тому, что он не согласится потратить своё на тебя, или же что уйдёт слишком рано, — к концу своей тирады он казался раздражённым, осознавая, насколько это всё меланхолично. Или же от того, что чувствовал, как Фишер не понимает ничего, из того что он сказал.        И было бы удивительно, будь это правдой.        Салли казалось, что сомнения начинают изжигать его разум. Он слышал эти слова, но не от кого-то, а от самого себя в ночь перед расставанием с Джонсоном. Стало не по себе, потому что сквозь отговорки в голове о том, что они могли одинаково мыслить, парень чувствовал правду. Она рядом, и совершенно его не устраивает.        Даже знать не хочется, отчего всё кажется столь же размытым, как и карандашные черты на смятом листе. Из комнаты пропали запахи, тихое дыхание и медленное, едва отличимое сердцебиение окутывают слух. Свет тусклых ламп освещает помещение лишь в тех местах, что должны быть увидены. На улице, как кажется, наступает ночь, и никто не беспокоится о мальчике со шрамами на лице, большую долю суток сидящем в подвале, как в те прошедшие времена его первой и последней дружбы. Он заторможенно, в помутнённом сознании устраивается рядом с Ларри, глядя в его безразличные глаза. Тело обращается ватным, осязание не имеет своей силы. К чему бы подросток не прикасался, он чувствовал лишь воздух, который пытается обхватить трясущимися бледными ладонями. Один лишь друг его казался реальным. Отдалённо напоминающие осколки битого стекла, слёзы медленно стекали из кристально-чистых голубых глаз Сала, упавшего головой на сильное плечо темноволосого. Того, как кажется, совершенно не волновало то, что происходит с его другом. Собственные размышления, если таковые имелись, были в сто, а то и в тысячу раз важнее. Теперь в роли пустой фарфоровой куклы выступал именно он, испепеляя стену взором тёмно-карих глаз.        Когда его душу резко охватили слабость и тоска, сжимая её, словно хищники своими когтистыми лапами, царапая, синевласый понял, насколько не хочет отпускать рядом сидящего человека, занимающего его разум целиком и полностью. Тонкие руки тянулись к нему, но Сал их не чувствовал, ничего не получалось. Пытаясь вобрать в себя все ощущения близости одной лишь лежащей на тёплом плече щекой, он понимал, что уходит. Прекрасно понимал, отчего слёзы полились с новой силой. Фишер зажмурился от боли и злости, стараясь сдерживать громкие всхлипы. Плевать, что Ларри не волнует этот бедный мальчик. Плевать, что сейчас он выглядит «слабым и жалким». Плевать, что его слова канут в пустоте и помнить о них будет только тот, кто их произнёс. Плевать. Он всё равно произносит это дрожащими губами, сотрясая свой хриплый голос сильнее этой короткой фразой. Как же он жалеет, что не произнёс этого, когда было время. Настоящее время. Я люблю тебя, Ларри Джонсон. Затылок металлиста соприкасается со стеной, когда тот закрывает глаза. Синеволосый мальчишка на его плече тихо и неторопливо исчезает, пока его это всё так же не волнует. Может, он даже ожидал, пока голубоглазая куколка будет умирать на его крепком плече, словно сам того желал. Ларри аккуратно приподнял поледеневшее лицо парня, легко поцеловав в лоб. От прикосновений его тёплой руки и губ мёрзлая кожа горела, в то время как огонь в синих глазах моментально потух, оставляя сплошную серость, присущую пеплу. Прости меня, Салливан Фишер.

***

Деталь двенадцатая.       Теплую кожу сменила холодная перьевая подушка, биение сердца заглушили трескучие голоса и общий шум, звуки шагов, стук стекла, какое-то монотонное пиканье. Вновь ощущается мороз, потоком льющийся из распахнутого окна. Приоткрывая красные от печали глаза, он замечает расплывшиеся лица, среди которых едва может отличить собственного отца. Тот, в окружении трёх человек, отчаянно дожидался, когда сын окончательно придёт в сознание.        Картинка воссоединилась, и он увидел Генри, докторов, ту самую больницу, в которой столкнулся с ощущение дежавю. Он уже просыпался здесь, уже видел заплаканное лицо старшего Фишера и строго хирурга в длинном белом халате. Воздуха, казалось, не хватало на слова, но он говорил: — Папа, почему я в больнице? — Милый, — дрожащим голосом отвечал отец, стараясь не расчувствоваться от счастья, ведь его единственный сын всё же выжил. — Ты не помнишь? Вы с этим Джонсоном ввязались драку и из-за этого ты уже месяц как лежишь в больнице. Ты чуть не погиб, а всё этот... — Папа, — ощутив полноту надежды на то, что предыдущее было лишь страшным кошмаром, он уверено перебил отца. — Где Ларри?        Генри прихмурился и помрачнел, бережливо взяв руку Сала в свою, мягко сжав. Тот сразу же опустил шансы на то, что всё хорошо. В ужасе и страхе глядя в отцовские глаза, он услышал то, чего боялся услышать в этот злополучный день. Неужели теперь придётся искать утешение в рисовании, приняв его совет? — Салли, сынок, ты только не волнуйся, ладно?»        Я поставил жирную точку и отодвинул очередной исписанный лист бумаги, испепеляя его взглядом, даже не зная — стоит сжечь его сейчас, или прямо в руках психиатра?