Falseness

      Доктор Бейкер сказал, что я не безумец. Просто жертва обстоятельств, в которые меня безжалостно впутали. Одно пугает — он никогда не говорит, кто.       Каждое утро начинается с распахнутого окна и чисел. Сначала он говорит год, потом месяц, затем дату и часы. Раньше, я никогда не мог ответить на его вопросы о времени дальше месяца, потому что как бы я не уверял его в том, что он не говорил мне число и час, он утверждал, что я просто устал, и записывал данные на каком-то странном листе. Я запомнил порядок вопросов, и теперь могу представить, о чем он говорит со мной по утрам.       Одно я помню точно — сколько шагов мистер Бейкер делает от своего кабинета до моей палаты. Если он проверяет мою медкарту, то после пятого шага замирает, после чего проходит еще семь и наконец является. Если он встречает хирурга, господина Фолсена, налакированные туфли которого звонко стучат о побитый кафель коридоров,заполненных запахом обезболивающих, то он идет к кабинету чуть быстрее, избегая хмурого старика, и ему хватает десяти шагов.       Я каждый раз считаю, сколько записей обо мне он делает в своей книжке. Примерно пять на каждый приём, а проходят они точно два раза — утром и вечером. Запоминаю я, от чего-то, только вечернее посещение, а об утреннем стоит лишь гадать.       Вновь слышу его приглушенные шаги вдалеке, звук которых сливался со свистом ветра, льющегося из открытой форточки унылой больничной палаты. Сегодня Бейкер, видимо, торопится, но я не слышу громкого стука, издаваемого обувью хирурга. Есть ли у него причина так спешить?       Крепко держа в руках листы, которые были непохожи на больничные бумаги — они все были записаны синей гелевой ручкой, — невысокий уставший психиатр вошел в палату, улыбаясь, но при этом в глазах мелькало тихое отчаяние. Уж я-то вижу. — Ты меня порадовал в этот раз, Салли, — его голос, даже несмотря на грозный вид, всегда оставался теплым и мягким, и это кого-то напоминало мне. Кого-то близкого, кого я, как и большинство других, не помню. Как бы доктор Роберт Бейкер не уставал, как бы не злился на остальных, со мной всегда был словно отец, если бы тот вел себя соответствующе. — Хорошо. Год? — Две тысячи восемнадцатый. — Месяц? — Апрель. — Отлично, Сал. Помнишь ли ты какое число сегодня? — он посмотрел на меня глазами, полными надежды, в очередной раз.       Почему-то даже не приходилось задумываться. В мыслях всплывало число семнадцать. Может, оно значило что-то важное, отчего крайне давило на разум. Не знаю, верно оно или нет, но меня ничего не останавливает. Вдруг я не ошибаюсь, и впервые назову верное число? — Семнадцатое, — неуверенно выдаю, не желая смотреть на доктора и вновь встретиться с разочарованием.       Я отвёл взгляд к оконной раме, высматривая позеленевшие почки на костлявых деревьях, высаженных на заднем дворе клиники. Я на улице не был... Вспомнить бы ещё, сколько. Знаю точно, что не был давно, и совершенно забыл, что такое природа. Свежий воздух, без аромата лидокаина. Трава, а не промёрзшее керамическое покрытие. Как пахнет весна. Я всё это позабыл, как и ряд хороших вещей, которые, по словам хмурого отца, у меня были.       Удивительно было встретиться с восхищёнными серыми глазами моего лечащего врача, когда я наконец повернулся к нему. Так этот человек восхищён, словно я сделал что-то великое, назвав верную, как кажется, дату. Может, в отношении меня, это так и есть. Чувствую себя младенцем, который сделал первый шаг позже всех, и теперь все безумно рады от того, что он не настолько безнадёжен. Если коротко: ощущаю себя ничтожно жалким, осознавая это. — Время? — при сильном впечатлении от сорвавшегося с моих сухих губ, его голос едва ли задрожал в буре мягкого восторга. Жаль будет разочаровывать его вновь, портя всё. Суть не меняется — я не знаю, который час он назвал сегодня утром.       В ответ отрицательно киваю, усмиряя всю радость, весной цветущую в психиатре-неврологе, являющимся по совместительству неплохим психологом. Но он, как вижу, не успокаивается так быстро. Продолжает улыбаться от сдвига в лучшую сторону — хоть что-то изменилось за долгий промежуток времени.       Вечерних визитов было 234, и только из-за них я мог ориентироваться на линии временного пространства. Просто запомнить и выучить первые, самые повторяющиеся вещи, как, например, год и месяц, а дальше, считая с помощью посещений врача, можно логически продумать. Первое его явление в мою палату было через неделю, после того, как я очнулся. Сначала это было лишь ради того, чтобы проверить, не стал ли я сущим овощем от сильного удара по голове чем-то тупым и тяжёлым. И, видят Боги, лучше бы стал.       Единственное число, которое я могу вспомнить теперь — двадцать первое января. Тот самый первый день, с которого всё пошло под чёртов откос.        Генри, верно, много корил себя за случившееся. Может, потому что не уследил за моими приключениями. Он вечно винил парня по имени Ларри Джонсон, который преследует меня в царствии морфея каждый день в течении года. Много ругался со мной, и с врачами. Просто много ругался, с причинами и без, словно весь мир обидел его горе-сынком и смертью жены. Как будто мы все, каждая частица виновна в том, что он несчастен. Так оно, наверное, и есть.       В тот день папа пытался о чём-то мне рассказать, и было это важным. И, быть может, он сказал — я попросту этого не помню. После разговора с врачом, он пресёк попытки сообщить мне об этом «чем-то» вновь, словно это помешало бы. Ложь, используемая ради заботы? Чувствую себя обманутым, ведь он и все вокруг считают, что потеря памяти меня ослепила, и я не могу видеть таких простых вещей. Словно мне действительно вышибли мозги, и додуматься, что все вокруг скрывают от меня реальную жизнь, я никогда не смогу.       Версия о том, что меня и моего друга избила компания подростков перед школой, как в одном из моих кошмаров, ранее и по сей день казалась мне правдоподобной, и сомневаться не приходилось, но задумываясь теперь - не является ли и это частью огромной сетчатой лжи, которую все тщательно плетут на моих костях?       Двадцать первого января я увидел колющий глаза свет и почувствовал мерзкий дух больницы, чувствуя вязкую обиду от предательства на душе. Оно осталось тяжким осадком где-то в уголке сознания, словно прячась от травли, как маленький забитый подросток. Только вот, будто я это чувство запамятовал с самого себя, когда испытывал его до травмы. Я, может, отчасти счастлив, что не вспомнил тот день, что привёл меня ко всему этому. Не держу зла, обиды, гадкой неприязни к тому, кто меня избил, потому что мне уже всё равно.        Врачи меня осмотрели по несколько раз, хирург много возился с документами, отец часто выходил из палаты на нервах и возвращался более-менее успокоившимся, садясь обратно на рядом стоящий стул и смотря на данные, выводящиеся на монитор, точно опасаясь, что один из датчиков однажды издаст протяжный писк, который всё закончит. От шагов и возни всех этих людей по коже мороз пробегал, то от страха, то от раздражения. Тишина стала той самой привилегией, которую я, видимо, не заслужил за свою короткую жизнь.        Когда настала очередь психиатра-невролога, который представился мне, как ныне знакомый доктор Роберт Бейкер, он вошёл в палату, переполненный сожалением. Ко мне, или же к моим родственниками, может даже к самому себе за такую сложную работу — не знаю. Тёмно-серые глаза вечно смотрели на меня с подобной жалостью. Он, как и все остальные, бесконечно меня жалел. Это тоже отдавалось в сердце так.. отвратительно. Из-за моего лица, украшенного шрамами по всему периметру, я должен был привыкнуть к такому, но это совершенно иные взгляды. Как взоры,направленные на бездомного ребёнка-сироту, которого все бросили, и он вынужден скитаться по грязным улицам города, собирая по каждой, словно с неба упавшей монетке. В голове вновь, ослепляя, мелькает вопрос: "Почему?"       Высокий мужчина лет тридцати, насколько слышал, профессионал, и с такими индивидами справляется за неделю, быстро разбирая диагноз и отправляя домой, мирно и длительно пить прописанные таблетки, ожидая медицинского чуда. Меня же решили оставить здесь надолго. Очень надолго.       Доктор Бейкер сказал, что я не безумец, просто жертва, которая запуталась в собственных сетях. Они все обещали мне помочь, и через месяц-полтора я бы вышел.       И что же происходит теперь? Этот приём двести тридцать пятый. Очередной и бесполезный. - Ничего страшного, - выдохнув, весело произнёс доктор, покрепче сжимая бумаги в своих руках. - Ты молодец, видишь? Это уже прогресс, Салли. Особенно меня порадовало то, что ты написал.       Ах да. Я же весь день вчера потратил на расписывание того, что запомнил из кошмаров,что мне снились. Снилось избиение, снился какой-то парень, во сне к которому, я, отчего-то, испытывал крепкие чувства. Я просто запомнил все свои ощущения, механически копируя их. По совету Бейкера, я расписал всё, смотря на свои реалистичные сны со стороны, как наблюдатель, а не участник. Он думал, что так я смогу что-то вспомнить, да и он сам бы попробовал, наконец, разобраться в моей туманной голове, в тех странных повторяющихся снах.       Я так ничего и не смог вспомнить, пользуясь сновидениями. Чувствую абсолютную пустоту во всех её возможных моральных проявлениях. Про-тив-но. - Салли, - отвлёк меня от размышлений Роберт, упорно глядевший на корявые буквы, выведенные тёмно-синей ручкой. - Ты точно не помнишь, что отец пытался сказать тебе в тот день? - с опаской спросил тот, теперь уже нервно смотря на меня. Что же вы все скрываете? - Точно. Я точно не помню.       Оторвав взгляд от бумаг, доктор на сей раз решил присесть на стул, стоящий недалеко от кровати. Выдохнув, он постучал подушечками пальцев по своему колену, и решил возобновить разговор, как кажется, нехотя. - Сал, я уважаю твои чувства, но мы вынуждены поговорить о твоих кошмарах. И, желательно, с множественными подробностями, если ты хочешь скорее вернуться домой.       Очередная. Чёртова. Ложь. У меня в сердце закололо от накатившей злобы. С чего бы им выпускать меня, если меня держат здесь беспричинно почти целый год? - Домой? Я не вернусь домой. Я ещё долго не вернусь домой. Вы так говорите уже год, и всё это время я безосновательно нахожусь здесь. У меня просто частичная потеря памяти, почему я не имею права выйти на свободу? - Твой отец на этом настаивает. Он хочет, чтобы мы полностью вылечили твой недуг и ты вернулся назад здоровым. - Значит, он не хочет позориться за счёт моей поехавшей крыши? - Сжав кулаки, я приложил их к своим ногам так, что ладони начали белеть. По спине прошла мерзкая дрожь, а гнев и обида казались неумолимыми врагами, которых я не в силах побороть. - Я не говорил этого, Салли. Просто он боится,что тебе будет трудно. - Боже, да почему? - Взмахнув руками, я зацепил собственные растрёпанные волосы, что было довольно неприятно. Хотелось отвернуться к стенке и закрыть глаза, чтобы утихомирить себя, но этого я, отчего-то, не делал, продолжая вести со своим недо-психологом раздражающий диалог. - Почему вы думаете, что если я забуду то, что было неприятным и негативным моментом в моей жизни, мне станет трудно жить дальше? Что от этого изменится, чего вы так боитесь?       Страхи делают из нас слабаков, лишают чего-то. Мы словно маленькие гадкие крысы на тонущем в морских волнах корабле, одно отличие - в бегстве от опасности, мы готовы отдать друг друга на смерть или адские муки, лишь бы спасти свою драгоценную задницу. Трудно бывает поверить в то, что в попытках меня сохранить, мой отец так норовит меня потерять.       Мы редко говорим, а если и такое бывает - он тщательно подбирает слова, не желая проговориться, сокращая диалог до самых простых и сухих фраз. Но при этом так светит тем, что не желает потерять, что желает только лучшего, оставляя меня в мрачной больнице томиться до тех пор, пока я не превращусь окончательно в одинокую уродливую сущность с фриковатыми наклонностями, которая притягивает ложь, как чёртов магнит. Я сам себя стыжусь, и не представляю, какого моему единственному близкому человеку. Это как.. носить огромный камень на своей спине. Он ломает твой хребет под своим весом, давит на тебя что есть мочи, мешает двигаться вперёд, и все обсмеивают тебя за подобный жалкий груз. Любой бы сбросил такое, не желая предавать себя всеобщему осмеянию и отягощению.       Я его понимаю. Он не виноват. - Ничего. Просто есть вещи, которые нам вредят. Их стоит избегать, пока не наберёшься достаточно сил. Это как раз тот момент, что упоминался в твоём рассказе, и нам стоило бы его обсудить, - Бейкер помрачнел от упоминания моего рассказа. Да, вышло то ещё позорище. Но это хотя бы не фальшь, которую мне дарят с каждым новым восходом солнца, число которого вне рамок моего узкого разума. Написал то, что думал, чувствовал.       Я не решил спорить о том, что чем раньше узнаешь правдивость своей истории - тем лучше, даже несмотря на то, что ты можешь морально подохнуть и сгнить, как вредитель в канализации. Столько разговоров о контрасте правды и лжи, что становится тошно от собственных мыслей. Я устал, и мой доктор устал. Здесь сложно разобрать - кто прав, кто виноват, кто жертва, кто преступник. Одна надежда где-то кроется, что я ещё увижу белый свет не из мелкого окна своей мертвецки-белой палаты, пахнущей болью. - Вы имеете ввиду.. тот обрывок о рисовании? - Верно. Ты был прав в своих мыслях, которые преподнёс от лица твоего друга. Чувственной части тебя стоит принять этот факт, и, используя эту метафору, "научиться рисовать". То, что сейчас происходит с тобой - это мелочь, которая совсем скоро не будет ничего значить. Не трать себя на размышления о том, почему так произошло, и что привело тебя к этому. Есть более важные вещи, которым нужно внимание прямо сейчас. - Что, например? - рефлексивно приподняв левую бровь от непонимания, я напрягся, даже не зная, почему. - Ну.. о друзьях. Друзья, это ведь важно, верно?       "Друзья". Ха-ха.       Забавно, очень забавно. У меня никогда не было настоящих друзей, лишь картонные фальшивые силуэты каких-то знакомых, сменяющихся на страшные тени, которые пожирали меня целиком и полностью. Были враги, недруги, и всё те же пустые люди, которых я видел каждый день, но никто из них ничего не значил. Я не знаю, существовал ли друг из моих кошмаров вне реальности в моей голове, но если и был - то и его я потерял. Как будто это такая тоскливая бессмысленная судьба, тяготящая одиночеством и вечным самоанализом, отчего и почему сложилась моя жизнь таким дрянным образом. Это кажется столь же бессмысленным, пустым.       А так... - Верно. Друзья - это важно. - Ты ведь не против, если мы обсудим друга в твоих сновидениях? Что ты можешь рассказать о нём?       О, что же я могу рассказать о высоком длинноволосом парне, что вечно является в моих снах и искажает их, как чёртов паразит? Что я могу рассказать о том, кто стал моим вымышленным другом?

Что же я могу рассказать о тебе, Ларри Джонсон?