Falseness

      Вдохни. Закрой глаза. Задумайся.       Почувствуй, как легко твои мысли сжимают тёплое сердце, запертое в клетке из тонких рёбер. Они воспламеняют в нём радость? Болезненно сжигают дотла? Опаляют страхами и волнениями? Ощути, как медленно тонешь в собственных эмоциях, захлёбываясь от их переизбытка. Заметь холод, обволакивающих тонкую бледную кожу. Услышь эхо собственного сердцебиения, глухо начинающегося где-то в груди. Приглядись к чёрным воронам, в открытом небе кружащим за мутным больничным окном. Увидь в их тёмных глазах пустой страх. Он отражается. Это твой личный кошмар, и ты видишь его во всём и каждом. Нарисуй.       Не плачь, смотря, как тает словно мартовский снег чей-то до боли знакомый силуэт вдали. Он уходит, пускай не попрощавшись, пускай бросив в непроглядной тьме. Если ты чувствуешь боль при одном только взгляде, при тайком пробежавшем воспоминании, тенью проскользнувшем в голове, нарисуй его. Нарисуй всё, что видишь и ощущаешь, нарисуй слова, что не сможешь сказать, нарисуй свою душу в момент искреннего мучения, нарисуй свою боль и оставь её на кривом, смятом обрывке бумаги.       Что угодно, Фишер. Оставь себя акварелью на плотной бумаге, избавься от своих ран карандашом в старой тетради, перенеси чувства, проводя тонкой линией гуаши в обычном альбоме. Рисуй.       И скажи мне, что чувствуешь после.

***

      Да не давлю я, чёрт подери! — Ты можешь расслабить свою руку? Да ты же сейчас карандаш сломаешь. Я уже устал его точить из-за поломанных под твоим натиском грифелей, — он мягко попытался разжать пальцы, которые я усердно сжимал на пишущей палочке, сдерживаемой во вспотевшей ладони. От этого всё становилось лишь сложнее. — Слушай, да ты дрожишь весь. Замерз, что ли? Так сразу бы и сказал, давай я закрою окно. — Лучше я его открою пошире! — неожиданно для себя самого, панически рванул к приоткрытому выходу на свободу в толстой деревянной и облезшей раме, но был крепко прижат и отдёрнут обратно в изначальное положение. — Сдурел? — густая тёмная бровь приподнялась в недоумевающем выражении лица. — Да ну жарко мне, ясно? Это я так на высокую температуру реагирую, и мне срочно нужно открыть это чёртово окно! — Перестань, так и должно быть, — довольная улыбка осветила не менее довольное лицо Джонсона, отчего на правой щеке проявилась небольшая ямочка, сделавшая его более милым, будто мне только этого для полного тайфуна в душе и не хватало. Можно сказать, эта очаровательная черта меня спасла, и мне не придётся направлять взгляд на тёмно-карие радужки, просто горящие удовлетворённой хитростью. — Хочешь, могу одну руку убрать. — Не надо, — выпалил на автомате, лишь через секунду пораздумав над сказанным, и моментально принял решение спрятать пылающее огненным смущением лицо, отворачиваясь к листу, на котором всё ещё красовались жирные тёмные линии и блестящие осколки разбитого под давлением моей руки грифеля. Схватившись за карандаш покрепче, я почувствовал острый подбородок на своём плече, и как расслабленные мышцы его тёплого живота плотно прислонились к моей костлявой спине, заставляя волну мурашек пройти вдоль позвоночника и отдаться чувством, что моё лицо и уши медленно, но верно начинают краснеть всё сильнее и сильнее. Может, теперь действительно поверит? — Что, правда жарко? — и ведь улыбается, довольный засранец! Он отстранился, обернулся, и, убедившись, что за пару секунд дороги туда-обратно я не смогу сбежать и скрыться в неизвестном направлении, Джонсон практически вскочил с кровати и резко распахнул окно так, что звон стекла при столкновении с плиткой на стене, кажется, был слышен в соседних странах. Но при этом, чудом, прозрачное чудо техники не пострадало, как и мы от медсестёр и главврача, если бы поломка всё-таки произошла. Возвращаясь к месту, где всё ещё верно и в ожидании сидел я, наблюдая за импульсивными действиями парня, тот, удостоверившись, что я никуда не ухожу, при принятии исходного положения даже чуть замедлился, ещё более собственнически и уверенно садясь за спиной и укладывая ноги по обеим сторонам меня, с выдохом укладывая подбородок на выступающую косточку плеча и протягивая руки к карандашу, вновь крепко сжимая руку, держащую его, и беря всё под собственный контроль. И сразу же расслабился, хитрец. — Теперь не должно быть. У тебя был отличный шанс сбежать, так что, раз ты им не воспользовался, второго и не будет. Вот замерзнешь — окно не закрою, будешь мной греться.       Отворачиваю лицо в противоположную от его физиономии сторону, чтобы Ларри наверняка не заметил смущённую улыбку, что как жвачка к ботинку назойливо приклеилась к моему лицу и отказывалась сходить. Неосознанно, после этих слов моё тело будто само прильнуло ближе к сидящему сзади нахалу, пытающему меня своим завидным обаянием уже половину часа, и даже коснулся шеей его довольно широкого плеча, чем моментально вызвал ещё один довольный комментарий: — Салли, я совершенно не против пообниматься с тобой, но мы, вроде как, сели чтобы учить тебя рисовать. — Джонсон, ну твою-то мать! — я возмущённо скинул его руку со своей, держащей карандаш, и отстранил спину от него, выражая слабоватый протест. — Настрой тишину, ты мне мешаешь! Своими комментариями за километр отгоняешь вдохновение, а я-то всё думал, почему ты мог месяцами его ловить чтобы картину очередную закончить. Я бы на его месте тоже стороной бы тебя обходил!        На пару секунд в палате замерла долгожданная тишина, которая кольнула мой разум мыслью, словно иголкой, что я действительно вспомнил о трудностях хобби бывшего (или больше не бывшего?) друга. Я бы успел обрадоваться, в восторг прийти, испугаться… но отвлёкся на приглушённый хриплый смех позади и осторожную, медленно ложащуюся обратно на талию руку. — Если я молчать буду, то как мне знания свои тебе передавать? Прости, солнышко, телепатией я, пока что, не овладел в полной силе. — Да ну перестань ты! — «Солнышко»?! Он решил убить меня одними лишь словами, чёрт его дери! — Ты за полчаса ни одного обучающего не сказал, только пытался научить держать карандаш, и то, знаешь почему? — Почему же? — Потому что это ещё один способ меня потрогать и смутить! — А ты смущался? — сколько можно так довольно улыбаться, изображая удивление? И как у парня ещё лицо от такой удовлетворённой лыбы не треснуло? — Ларри! — Погоди. В тебе разгорелись чувства прямо сейчас, так? — после недолгой паузы, с тихой надеждой спросил он, рассматривая что-то на части моего побагровевшего лица. — Останови их на секунду, присмотрись. Нарисуй их, Салли. Возьми карандаш и нарисуй.       Вдох. Выдох. Кажется, у нас это вышло синхронным. Я почувствовал, как тёплое дыхание мягко коснулось плеча, а руки уверенно взяли меня за подрагивающие кисти, пододвинув ближе к мерно вздымающейся грудной клетке Джонсона. Ларри продолжал уверенно направлять меня, пока возмущение ещё отражалось в тяжёлом дыхании неким неприятным осадком. Плавно повернув голову направо, замечаю, что с его лица чудом сошла беззаботная хитрая улыбка, остались лишь спокойствие и тихая забота, мирно таящаяся в привычном блеске тёмных глаз. Тонкие пальцы чуть сдавили мои и осторожно поправили карандаш, выскальзывающий из руки. Грифель легко коснулся помятой бумаги, оставив небольшую тёмную точку, которую вскоре превратили в изящную линию. Мы превратили.       Теперь я вижу то, что напоминает мне клубок из разноцветных нитей моих волнений. Вороны, розы, глаза. Во всём этом я каждую секунду вижу новый смысл и отдельное новое чувство. И становится легче. Я оставляю себя в каждой чёрточке, каждом наброске. Пускай они бессвязны и не имеют сюжета. Но в них есть душа. Моя душа.       На одну секунду я отдаляю грифель карандаша от бумаги и не возвращаю его обратно. Поворачиваю голову, чтобы увидеть лицо своего друга. И я вижу.        Он улыбается. Очень-очень тепло улыбается. — Вот видишь, совершенно другое дело. А теперь стоит попробовать что-то посложнее.

***

      Я нашёл идеальную натуру для своего первого полноценного наброска.       Он стоит, сложив руки на небольшой подоконник, задумчиво глядя куда-то вглубь расцветающего сада во дворе больницы. Медово-карие глаза прикрыты, выбивающиеся пряди тёмных волос медленно покачивают потоки прохладного ветра. Лучи весеннего солнца, отражающиеся от грязного стекла, создают забавные блики на стенах и бледнокожем лице. Вдали слышатся приглушённые голоса, шаги, крики птиц и радостный смех. Отличная картина для безупречного воспоминания.       Приступив к основам рисунка, всё стало получаться совершенно контрастно ожиданиям, но это ничуть меня не расстроило. Возможно, совсем малость. — Ты так и не рассказал, почему завис здесь, Фишер, — внезапно промолвил парень, которого я решился запечатлеть на обрывке листа. — Да мне и самому интересно, знаешь ли, — ответил я, не отрываясь от начатого рисунка. — Мне ничего не говорят. — Прямо весь год молчат в тряпочку и ни слова не проронили? Чел, ты что-то недоговариваешь, — с недоверием покосился он в мою сторону, стараясь совсем не поворачивать голову. — Ларри, я сам себе весь год что-то недоговариваю. У меня с памятью проблемы, я забыл последние события до амнезии, и кучу времени после неё. Забываю всё подряд — принимал ли таблетки, психотерапию по утрам, что делал за день, несколько месяцев из прошедшего времени и всё в этом ключе. Если мне что-то и рассказывал мой лечащий врач — то я этого просто не запомнил. — Про таблетки я заметил, Фишер. Выпей их, кстати, ты же сегодня не принимал. — Точно? — нахмурив брови и попытав удачу, вспоминая, действительно ли это так, ответил я. — Точно. Я же весь день с тобой хожу, запомнил бы если что, — уверяла темноволосая роскошная натура, так и не отрывавшая взгляд медово-карих глаз от пейзажей вдали. Он едва ли качнул головой, чуть не испортив композицию, уже примерно намеченную на листе. — И кстати, что за терапия?       Пожав плечами, я отложил рисовальные принадлежности вместе с рисунком и потянулся к тумбочке, на которой всё так же привычно лежали бледные упаковки ежедневной медикаментозной отравы, к которой даже прикасаться мерзко. От одного представляемого знакомого привкуса начинает подташнивать, желудок изнутри едва заметно сводит. Я смирился и должен лечиться. Стимул, к тому же, у меня уже есть. Ухмыляюсь, поднимая заледеневший стакан и запивая две противных таблетки. Кажется, тошнить стало лишь сильнее. Рот наполняется слюной, и появляется навязчивое желание сплёвывать абсолютно всё. Отвратительно. — У меня есть идея, — внезапно выдал Ларри, отрываясь от окна и медленно, словно главный злодей в эпическом кино во время финальной речи, вышагивая на середину небольшой больничной коморки, задумчиво скрестив руки на груди и разглядывая посеревший плесневелый потолок. — Мы пойдём в регистратуру и найдём твоё личное дело, вот и выясним, почему ты тут как зашуганный зверёк в заплесневевшей старой клетке отсиживаешься. — По-твоему можно просто пойти, взять папку из архива и выйти? Ты как себе это представляешь? — Ясно. Видел, кто в архиве записей психбольных на этом этаже сидит? Видел, что она на обед не выходит вместе со всеми? — Допустим. — Ну? В голове ничего не рождается?       Я нахмурился, примерно описывая в голове план, который соорудил за короткий промежуток времени этот творческий любитель безбашенных приключений. — Предлагаешь одному отвлечь женщину, чтобы другой пролез в архив и забрал нужный файл? А если она решит внезапно что-то достать оттуда и пойдёт внутрь, а кто-то из нас в это время будет там? А если кто-нибудь из больных увидит? А вдруг там камеры? Как и чем отвлекать её? — я понимал, что с вопросами меня уже понесло не в ту степь, но я не мог перестать искать изъяны даже в ещё не подтверждённом плане. — Так. Верно, план был такой. Видел габариты этой мадам? Ей лениво спуститься на первый этаж, потому она втихаря ест на рабочем месте, хотя так нельзя, а тут целое действо — подняться, пойти к шкафам. Больные, обычно, в том коридоре не тусуются, а если кто и пожалуется, то кто ему поверит? И да, ты это захолустье видел? Здесь даже намёков на подобие камер слежения нет.       Пришлось быстро переваривать все ответы на свои вопросы, и пускай он многое объяснил, заполнив пробелы, мне всё равно крайне не нравилась эта идея с игрой в «шпионов». Поразмыслив в течение минут двух, пришлось выдать своё «веди» в ответ на его нетерпеливое «ну так что?». В потоке мыслей успел отделить, а почему бы и нет? Удовлетворить любопытство, экстремально провести время в компании с любимым другом, запомнить что-то действительно яркое и важное. А если что пойдёт не так, то так тому и быть. — Что ж, тогда отчаливаем навстречу приключениям, господин-загадка.

***

      Приглушённые голоса в глубине коридора, отбивающиеся от облезших грязных стен. Эхо медленных шагов. Вокруг старые двери с номерами, людей около них становится всё больше. Сердце бьётся быстрее, оглушая. Боль копится где-то внутри.       И этот момент я называю собственной точкой невозврата.       Она есть в жизни каждого, и ставится неожиданно, практически незаметно. Иногда так незаметно, что вспоминая, когда всё стало тем, чем по итогу стало, ты даже не сможешь сообразить, где произошёл тот самый разлом. В один момент тебе кажется, что-то, что было временем ранее, будет продолжаться независимо от того, что произойдёт через секунду, минуту, час. В другой момент происходит то, что вызывает сомнение в долговременности собственного блага, проявляя на нём глубокие трещины. В следующий ты пытаешься собрать, склеить собственной болью то, что мгновенно и неизменно разрушалось на твоих глазах. Внезапно кто-то или что-то наносит сокрушительный удар, сметая всё, превращая в пыль, мусор, грязь, пустые обломки. А может, этот удар, сам не понимая, наносишь именно ты. И вот, в последний уже смиряешься с вросшими в кожу и сердце осколками счастья, что могло быть в другой жизни. А ведь обратный отсчёт пошёл с самого первого мгновения, с первой мысли, и первого необдуманного действия. Именно здесь начинается мой обратный отсчёт.