В тихом омуте я вожусь, здрасьте!

      На улице было раннее утро. Природа только просыпалась от крепкого сладкого сна. Бутоны цветов, ощутив первые игривые лучи солнца, начали лениво распускаться, в очередной раз даруя миру свою яркую неповторимую красоту. Уже вовсю заливисто голосили, оповещая мир о новом летнем дне, проснувшиеся птицы, некоторые соседи которых, нахохлившись, до сих пор возмущенно ворочались в своих гнездах.       Шинигами же, в отличии от природы, даже и не помышляли вставать в такую несусветную рань, мирно посапывая и подрагивая в чудном сне правой ножкой. Но громче всех, дружно, подобно хорошо сплоченному хору, храпели восьмой и одиннадцатый отряды, которых скоро, буквально через пару часов, настигнет массовый недуг — похмелье. Причем очень и очень жесткое похмелье, так как вчера они только одним лишь чудом сумели добраться до собственных бараков.       Все-таки одна проснувшаяся жертва уже вовсю изнывала от нестерпимой головной боли, потому как на этот раз «немного переборщил». Да-да, на данный момент речь шла о самом знаменитом и бывалом алкоголике Сейрейтея. Сейчас капитан, беззастенчиво распластавшись, лежал на крыше собственных бараков, вдобавок трепетно и крепко прижав к себе целую бутылку, до верху наполненную льдом. От ослепляющих лучей стремительно поднимающегося к зениту солнца его спасала лишь верная спутница по жизни — любимая большая шляпа, которая полностью прикрывала оттекшее, казалось, уже поплывшее, Бог знает куда, лицо.       — Я погляжу, ты вчера хорошо провел время? — сбоку от «умирающего» раздался ехидный мужской голос. Нашему капитану вовсе не стоило убирать головной убор с лица, ведь он прекрасно знал, кто рядом с ним сейчас находился.       — Старость — не в радость, — только и сумел из себя выдавить Кьераку, прижав к себе бутылку еще сильнее.       — Где же была Нанао-тян, раз ты смог позволить себе такую фривольность? — усмехнувшись над очередным болезненным вздрагиванием друга, как можно тише проговорил Укитаке.       — А вот, уметь надо, — в веселых нотках голоса прекрасно ощущалось, что шатен ехидно улыбался. — Кстати, когда у нас там следующие собрание капитанов? — как бы между прочим, непринужденно спросил он.       — Где-то через три дня. Зачем ты спрашиваешь? — зеленые, словно два изумруда, глаза уставились на соломенный головной убор, поля которой тихонечко колыхались на легком ветру.       — Ни в коем случае не хочу пропустить твой позор, — приподняв шляпу, капитана тринадцатого отряда лукавым взглядом одарили хитро сощуренные, а, может, просто опухшие серые глаза.       — К чему такая самоуверенность? — от нескрываемого удивления черные брови стремительно поползли вверх.       — Да вчера, как раз таки на дружеском мероприятии… — мечтательным голосом, подобно сказочнику, начал свой занимательный рассказ капитан.       — Попойке? — усмехнувшись, уточнил, точнее подметил собеседник.       — Мероприятии! Наша достопочтенная принцесса одиннадцатого отряда устроила настоящее шоу, после которого сослуживцы начали носить ее буквально на руках, — самодовольно похвастался Шунсуй, при этом все-таки не сумев сдержать победной улыбки. Видимо, в состоянии, скажем так, некоего аффекта наш капитан каким-то волшебным образом смог покинуть пределы настоящих гладиаторских боев и увидеть любезный жест Иккаку, который растолковал совершенно по-своему.       — С чего это я должен тебе верить? Где доказательства? — скрестив руки на груди и коварно прищурив блестящие глаза, в которых давно уже играли озорные огоньки, Джуширо весело улыбнулся в своей знаменитой доброй манере.       Неожиданно на всю округу раздался истошный громкий визг, подобно сигнальной сирене. С близстоящих к источнику шума деревьев разом сорвались целые стаи птиц, возмущенно ругаясь на весь свет за нарушение их драгоценного покоя. Кьераку невольно схватился одной рукой за чересчур чувствительное ухо, сильно прижав горячую ладонь к голове. Вторая рука, к сожалению, была занята держанием спасительной ледяной бутылки, поэтому противный звук все-таки добрался до бедной барабанной перепонки, перевернув вверх тормашками весь бедный запитый мозг.       — О! — как бы больно капитану восьмого отряда не было, злорадство в любом случае брало верх, поэтому, оторвав от уха бесполезную ладонь, он поднял указательный палец в небо, который неистово трясся, словно не в состоянии воспротивиться хаотичным порывам ветра. — Проснулась наша принцесса.

***

      Мива все никак не могла поверить собственным глазам, которые от переполняющего все существо шока сейчас были сравнимы с размерами разве что футбольного поля. Также, абсолютно бесконтрольно, все никак не мог закрыться орущий на всю деревню, то есть на весь Сейрейтей, рот. В то же время Иккаку упорно пытался не выходить из роли трупа, чтобы просто переждать всю эту громкую визгливую канитель. Но, как мы знаем, у всего есть предел. Вот и офицер уже достигнул своей точки кипения. Раздраженно нахмурив черные брови, он как можно больше вдохнул исходящий от постели запах лаванды.       — ЧЕ ТЫ ОРЕШЬ?! — больше не в силах выдерживать все это насилие над мозгом и ушами, резко распахнув оттекшие веки, взбесился не на шутку парень. На что ему в грудь незамедлительно прилетел резкий и сильный пинок, напрочь выбив из легких воздух.       Не успев опомниться от неожиданной атаки, сразу же за ней последовала следующая, еще более сильная, которая отправила бренное тело Мадараме в продолжительный полет, конечной станцией которого являлся большущий деревянный шкаф, до верху наполненный женской одеждой. С грохотом вписавшись в твердую мебель, как муха в лобовое стекло, офицер начал медленно, с неким противным скрежетом сползать по дверке вниз.       Аристократка же в свою очередь нервно вцепилась в одеяло, закрыв им все тело, и, подскочив на ноги, стремительно переместилась на край кровати, как можно дальше от своего личного лысого маньяка. Из-за непрекращающейся дрожи в коленях девичьи конечности так и норовили подкоситься и опрокинуть свою нерадивую хозяйку прямиком на мягкие простыни. Мива все никак не могла понять: они так неистово трясутся то ли от нахлынувшего с головой страха, то ли от вчерашних событий, которые она, между прочим, помнила очень и очень смутно, практически на уровне «Выпил — очнулся».       — У нас… — тоненький голосок в неуверенности дрогнул от устрашающих и противных своим содержанием догадок. — … что-то было?       — Да упаси Бог! — искренне возмутился третий офицер, перестав потирать ушибленный затылок.       — Но мы же спали в одной кро…       — Ты даже не раздетая!       Переместив взгляд вниз и чуть приоткрыв защитное одеяло, шатенка вздохнула с неподдельным облегчением — одежда и впрямь была на ней. Затем опять же угрюмо и изучающе посмотрела на наглеца, который в это время сладко зевал и усердно протирал глаза от остатков крепкого сна.       — Тогда что ты забыл в моей кровати? — на последнем слове она запнулась и сразу же поправилась. — В моем доме? — гордо вздернув подбородок и одарив свою жертву надменным взглядом свысока, Мива включила режим «Высокомерная аристократка».       — Ты серьезно ничего не помнишь? — бровь парня скептически поползла наверх, навстречу к идеально гладкому затылку.       — Ну-у, да, — вся уверенность куда-то разом улетучилась от страха перед неизвестностью. А точнее неизвестностью, которая, к превеликому сожалению, уже приключилась этой злосчастной ночью. Опустив взор вниз, на босые стопы, пальцы которых неуверенно вжались в белоснежную простыню, девичьи щеки застенчиво зарделись, — не помню.       Лицо парня тронуло легкое удивление, ведь получается, что она совсем не помнила и своего пламенного признания в любви, и бешеные танцы на столе, и как водила пьяные хороводы вокруг объекта своего неподдельного обожания. Неподдельного, все же, потому что Иккаку свято верил в одно очень хорошее правило — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.       Только парня еще с самой ночи все никак не переставал донимать один очень занимательный вопрос: как? Как вообще так получилось, что произошло практически невозможное — Миве понравился… Кенпачи? Их помешанный только на одних сражениях, резкий в своем поведении, местами безумный капитан. Как такому маленькому хрупкому существу, тем более представительнице благородных кровей, где данные личности для них были разве что срони дикому зверью или, еще более-менее, варвару, может понравиться он? Неужто среди их аристократических рядов больше не осталось нормальных мужиков, поэтому женщины уже из-за отчаяния поддались в самый необузданный в Готее отряд?       На лице Иккаку невольно растянулась лукавая ухмылка. Сугиями и Кенпачи — и смех, и грех. На глаза попалась недопитая бутылка с саке, которая спокойно себе стояла на прикроватной тумбочке. Всю эпичность данному «натюрморту» придавал закравшийся в комнату луч восходящего солнца, который, как будто до этого проведя тщательные математические расчеты, падал точно на сам сосуд.       Во рту сразу же стало сухо, как в самый жаркий день в бескрайней пустыне. Чисто рефлекторно сглотнув воображаемую слюну, парень целенаправленно пополз к своему утреннему спасению, но на полпути его неожиданно сбила прилетевшая из ниоткуда большущая подушка, со всей силы в очередной раз впечатав в деревянный шкаф, который от столкновения возмущенно брякнул многочисленными вешалками внутри.       — И все-таки ты извращенец! — сердито вскрикнула неугомонная шатенка, после чего сразу же схватилась за бедную рыжую головушку, которая решила заслуженно наказать свою недалекую хозяйку целыми сериями давящей острой боли.       — Сама ты извращенка!       Чаша с терпением давно треснула, расплескав все содержимое на воспаленный от негодования мозг. Ни секунды не медля, Мадараме схватил ту самую подушку и со всей силы кинул обратно отправителю — как говорится, от души душевно в душу. Девушка такого подлого выпада со стороны офицера явно не ожидала, поэтому не успела среагировать должным образом. Еще значительную роль в столкновении сыграл тот факт, что подушка размером была чуть ли не с пол хозяйки. Естественно, она ее протаранила, словно несущийся на всех скоростях грузовой поезд, сбив с кровати и отправив прямиком на холодный пол.       — Вставай, чего развалилась, — парень медленно поднялся на ноги и, сердито выпятив нижнюю губу, резким стервозным движением схватил с тумбочки заветную практически пустую бутылку, — работу еще никто не отменял, — на что в ответ ему лишь последовали приглушенные нечленораздельные мычания, наполненные безграничным возмущением.