тетрадь в клетку

      — Скорейшего выздоровления, и не забывайте про лекарства!       — Обязательно, спасибо вам, — улыбается Чимин милой медсестре, с которой уже успел подружиться за всё время, проведённое здесь. Он в последний раз обводит взглядом скудно обставленную палату, что последние месяцы почти что служила ему домом, — вроде бы ничего не забыл, — и машет рукой. — До свидания!       Спёртый воздух засоряет лёгкие, поэтому Чимин спешит покинуть комнату и выйти в коридор. Ну, на самом деле причина совсем не в этом, а в том, что за дверью его ждут. Ждёт.       Чимин прикрывает двери, глаза, и стоит так несколько секунд, собираясь с мыслями. Он так долго ждал этого дня, но теперь внутри что-то щекочет и не даёт свободно вдохнуть. Наверное, простудился.       — Ну что, поехали? — бодрым голосом спрашивает он, хотя в ответе особо не нуждается – просто обхватывает металлические ручки, обтянутые жёсткой резиной, руками и толкает вперёд.       Высвободившись из узких больничных коридоров и оказавшись на свежем воздухе, Чимин выдыхает. Выдыхает, а затем глубоко вдыхает, вбирая как можно больше морозной свежести в лёгкие, словно так может вдохнуть жизнь. Солнце почти не греет, но светит нещадно ярко, несмотря на середину февраля, что довольно редкое явление для их местности.       — Сегодня такое солнце яркое,— начинает Чимин и опускает взгляд на каштановую макушку перед собой. — Я переставил мебель в гостиной, так что теперь там станет немного светлее.       Джин отвечает не сразу, он долго смотрит прямо перед собой, не двигаясь, а затем спрашивает заторможенно, словно так и не уловив суть слов.       — Мебель? — голос его тихий и неуверенный, будто он шагает по тонкому льду, каждое мгновенье рискуя провалиться.       — Да, я подвинул шкаф и диван поставил к стене, — кивает Чимин и с усилием надавливает, заставляя коляску двигаться по ровной плитке. До квартиры рукой подать, а Джину не помешает прогулка на свежем воздухе, так что Чимин решает обойтись без такси. — А ещё купил новый ковёр, тебе должен понравиться. У старого слишком длинный ворс, чтобы не запутывался в колёсах... — Чимин осекается и замолкает, но чужая холодная ладонь накрывает его, лежащую на ручке коляски, и чуть сжимает.       — Всё нормально, Чим, — успокаивающий тон Джина отчего-то делает ещё больнее, иначе как объяснить давящий ком в горле. Чимин проглатывает подступающие слёзы и добавляет голосу напускной уверенности.       — Я знаю, Джин.       — Мне неловко от того, что ты... это всё... я не знаю, — Джин отдёргивает руку, теряется, путается в словах, Чимин видит, как тот нервно ковыряет пальцы, и хочет перевести тему, но не успевает. — Ты не должен был этого делать.       Это Джин произносит твёрдо и с долей сожаления, будто бы извиняясь, а Чимину тотчас хочется накрыть ладонью его губы и заставить забрать слова обратно. Потому что он не мог поступить по-другому, потому что даже на миг не задумался о том, что не должен, когда оплачивал счета за лечение, когда покупал коляску и все необходимые медикаменты, когда приводил в порядок чужую квартиру и переставлял мебель, желая создать иллюзию новой жизни, когда сутками сидел в палате рядом со спящим другом. Он не мог поступить иначе просто потому, что...       — Джин, мы же друзья, — Чимин улыбается и смотрит на каштановые пряди, благодаря Господа за то, что Джин не может видеть его лица. — Это был мой долг, ведь ты тоже не раз мне помогал. Просто прими это как одну большую плату за всё.       Шум проезжающих мимо машин разбавляет тишину, а Чимин и не ждёт ответа. Он вообще ничего не ждёт, потому что привык ничего не ждать.       — Так что там с мебелью? — спустя несколько минут спрашивает Джин. — Ты хорошо постарался? — он задирает голову, чтобы посмотреть на Чимина снизу вверх, и широко улыбается. Чимин теряется в ощущениях, плывёт, видя отражающиеся лучи солнца в радужке, непроизвольно подхватывает улыбку и кивает.       — Конечно.

***

      Джин сидит на кухне, пока Чимин пытается по-быстрому что-нибудь приготовить из минимума продуктов, имеющихся в холодильнике. Они много разговаривают, обо всём: о том, какие сны Джину снились в больнице, о том, что даже для 14 февраля сегодня уж слишком много сладких парочек на улицах, о том, какая холодная нынче зима и таким ли безжалостным будет лето, о том, что Чимин нашёл новую работу. Джину нравится слушать больше, чем говорить, но воодушевлённый настрой друга, кажется, передаётся воздушно-капельным, Джин смеётся и вставляет колкие шуточки в сбивчивое повествование собеседника. В воздухе пахнет чем-то до одури вкусным (или это оттого, что кто-то давно не ел нормальной пищи), и слюни почти что стекают по подбородку, особенно когда Чимин пробует горячее нечто, причмокивая и добавляя соли. Мокрый язык облизывает пухлые губы, совсем не такие, как у...       Другие.       Джин мотает головой, избавляясь от навязчивых воспоминаний, но вопреки этому слышит заливистый смех и видит широкую квадратную улыбку. Обводит взглядом комнату, потому что чувство присутствия третьего не отпускает, однако кроме них с Чимином больше никого не находит. Взгляд случайно выхватывает из общей картины парные магнитики на холодильнике — сувенир из их с Техёном первой общей поездки в Гонконг, а на лице Джина появляется ироничная улыбка: Чимин старался вычеркнуть Техёна из его жизни, но от перестановки мест слагаемых сумма не меняется. Множество мелких деталей всё ещё пробуждают воспоминания в его голове, каждая служит отсылкой к тому или иному периоду жизни. Жизни до того дня.       — Чимин, — окликивает Джин и ждёт, пока тот взглянет на него из-под опущенной тёмной чёлки, — я хочу поехать в колумбарий.       Чимин замирает на пару секунд, смотрит прямо в глаза, и Джин готов поклясться, что может видеть, как яркий блеск потихоньку угасает в чужом взгляде. Уголки губ едва заметно дрожат, Чимин отводит взгляд, кивает и бормочет что-то тихое и невнятное, в тот момент, когда из коридора раздаётся звонок телефона. Словно обрадовавшись поводу сбежать, Чимин срывается с места и направляется к двери, но его останавливают, крепко ухватив за запястье.       — Спасибо, — тихо произносит Джин. Он благодарит за Техёна, за похороны, за себя, за то, что он рядом — за всё. Одного слова явно недостаточно, чтобы передать всю благодарность, по сути меньшее, на что Джин способен, однако сейчас это кажется самым уместным.       Чимин прерывисто вдыхает и, высвободив свою руку, уходит, ничего не сказав. Возвращается спустя минуту, ставит чайник на плиту и поворачивается к Джину. На его лице улыбка, но Джин сомневается в её искренности хотя бы потому, что знает друга не один год.       — Скоро все приедут, — говорит Чимин, — отпразднуем твою выписку.       Он делает вид, что всё нормально, но Джин подмечает бегающий взгляд и нервную дрожь в пальцах, когда друг достаёт чашки из шухляды. Думает о том, что его, наверняка, недооценивают, если считают, что он до сих пор не догадался, почему Чимин столько делает для него, почему посвящает ему столько времени и сил, почему не оставит его, даже если Джин попросит.       Потому что Чимин любит Джина. А Джин любит Техёна.       Однако сейчас в первый раз думает о том, чтобы постараться дать Чимину шанс и сделать его День влюблённых чуточку счастливей остальных. А вдруг...