365 with you.

Холодный февраль сверкает снежинками в колючих порывах ветра, искрится заснеженными улицами Сеула и Кихён никак не может привыкнуть к нему. Они редко видятся с Хосоком — у того работа с раннего утра и до позднего вечера, он уходит тогда, когда Кихён ещё спит, и возвращается тоже как раз тогда, когда Кихён уже спит. У самого Кихёна слишком много учёбы; он как хомяк в колесе, еле находит время для подработки и часто не успевает выучить нужный материал. Иногда он не спит по ночам, перечитывая заданное, и только тогда они видятся с Хосоком. Хосок очень добрый. Он красиво улыбается, а когда что-то рассказывает — его можно слушать очень долго. И Кихён хотел бы слушать подольше, не ограничиваясь этим «что-то уже поздно, спокойной ночи». Но проблема даже не во времени. Кихёну неловко до невозможности перед Хосоком, и пока что он не может найти весомой тому причины; ну и что, что Хосок — его первая любовь. Это ведь в прошлом. Это было давно. И это давно забыто. Так думает Кихён, в очередной раз зависая на хосоковой улыбке и его красивых тонких пальцах, которыми он так небрежно смахивает пряди тёмных волос, спадающих на глаза. — Ты хоть не проспишь? Поздно ведь уже, — Хосок склоняет голову вбок, демонстративно скользя взглядом по разложенным перед Кихёном учебниками. Кихён не проспит, у него сон чуткий и тревожный — он просыпается каждый раз, когда Хосок возвращается с работы. Но самому Хосоку об этом знать не обязательно. И, вообще-то, Кихён знает заданный материал буквально наизусть, и сидит за этими учебниками весь вечер не для того, чтобы учиться. Просто Кихёну нужен повод. — Да нет, всё хорошо, — Кихён неловко улыбается, опуская взгляд в учебник, будто там могло появиться что-то новое и очень интересное, — Хосок, я тут хотел сказать... — Что же ты хотел сказать? Кихён смущается моментально, а чувство неловкости ощутимо покалывает под кожей, но он всё-таки поднимает взгляд на Хосока: — Можно я тебе плату за первый месяц отдам чуть позже? Просто я последнее время не успеваю на подработку из-за учёбы, и... Тихий смех старшего перебивает Кихёна, а сам Хосок вдруг садится напротив, тут же улыбаясь в этой своей манере, которой Кихён никак не может найти название. — Да брось. Ты мне никаких неудобств не доставляешь, тем более что как-то умудряешься держать вообще всю квартиру в порядке. А Минхёк мой хороший друг, и если ты его друг, то я не откажу в помощи, а сам в деньгах, тем более от бедного студента, я не нуждаюсь, — Хосок совсем легко хлопает Ю по плечу, но тот вздрагивает слишком заметно. — Да нет, мне как-то неловко... — Кихёну и правда неловко, теперь максимально; он чувствует себя так, будто пользуется чужой добротой, будто пользуется Хосоком, а подобные ощущения Кихёну совсем не нужны. В комнате повисает тишина, для Кихёна очень неловкая, и медленно поднимая взгляд, он видит только задумчивое выражение на лице Хосока. Старший, когда думает о чём-то, выглядит очень серьёзно — слегка сведённые к переносице брови, отстранённый твёрдый взгляд и лёгкое покусывание нижней губы. Кихён кое-как умудряется поймать себя на мысли, что снова откровенно зависает, и глаза отводит очень вовремя, потому что Хосок вдруг радостно улыбается, переводя взгляд на Кихёна: — А готовить ты умеешь? — Что? Ну, умею... — Кихён не совсем понимает к чему этот вопрос и только нервно сжимает пальцами ткань своего свитера. — Вот и отлично. Я с работы прихожу уставший и дико голодный, а если ты будешь находить время на готовку — то никакие деньги мне от тебя не нужны, договорились? Кихён всё ещё в тихом удивлении, но вдруг поспешно кивает, так и не найдя в себе сил поднять взгляд. Время на готовку для Хосока он найдёт обязательно. И дело не в том, что Кихёна такой вариант устраивает больше, чем обычная плата за проживание — просто он понимает, что для Хосока почему-то хочется готовить. И Кихён не видит в этом ничего странного. Просто Кихён умеет и любит готовить — главная причина в этом, конечно же.

* * *

Кихён самую малость подавлен сегодняшним днём — он всё-таки не выспался совсем, на учёбе жутко устал, так ещё и с подработки освободился позже обычного. Этот февральский вечер кажется холоднее и темнее остальных вечеров, так что Кихёну самую малость страшно и неуютно. Он мёрзнет совсем немного, и думает о том, что сейчас никак нельзя болеть. Ещё он думает о том, что этот вечер обязательно должен быть хорошим — потому что это вечер пятницы, и Кихён идёт в магазин за продуктами, чтобы приготовить для Хосока что-нибудь покруче простого рамёна. — Эй, Кихён! — чужая ладонь мягко ложится на плечо, заставляя Кихёна вздрогнуть от неожиданности. Улыбка Хосока тут же появляется перед глазами и выглядит ярче вдруг взметнувшегося в воздух вихря сияющих в свете фонаря снежинок. — А меня сегодня пораньше освободили. Ты домой сейчас? Хосок поднимает взгляд в темнеющие небеса, глубоко вдыхая зимний воздух, а сам Кихён внимательно рассматривает профиль старшего, снова чувствуя эту нахлынувшую неловкость. — Я хотел в магазин зайти, продуктов купить... — Отлично, мне тоже нужно, вместе и пойдём. Хосок опускает взгляд на Кихёна, а тот кивает как-то заторможенно, ну потому что в присутствии Хосока Кихён вообще немного странный. Просто это февральский снег слишком холодный и определённо точно именно он так на Кихёна влияет.

* * *

Кихён просто дико ненавидит когда его любимая клубничная фанта кончается на полках магазина. Если быть точнее — на доступных Кихёну полках магазина. А если ещё точнее — то Кихён был бы рад, не окажись этой чёртовой фанты тут вообще; а вот радоваться тому, что эта самая фанта осталась только на самых высоких полках стеллажа — не хочется как-то совсем. Нет, у Кихёна ведь нормальный рост, просто стеллаж и правда слишком высокий (для Кихёна, вероятно) — и вот он уже вторую минуту ходит кругами, будто выбирает что-то ещё, а на деле просто злится на такую далёкую и желаемую газировку; попросить кого-то о помощи — это вообще равно унижению и удару по мужской гордости. А Кихён не маленький (во всех планах), и с подобным справится ну точно — так он решает, когда встаёт на носочки и пальцами тянется к самой ближайшей (но всё равно слишком далёкой) банке. К этой проклятой банке газировки, которую вдруг обхватывают чужие пальцы, преспокойно снимая со стеллажа. Кихён готов шипеть от досады и высказать незнакомцу пару ласковых вплоть до «я первый её увидел!», но заготовленные угрозы застревают в горле, а выражение лица совсем само собой меняется на одно из самых глупых, на какое только способен Кихён. — Клубничная? — улыбается Хосок, постукивая пальцами по банке, — Неужели и правда вкусная? — Неплохая... — выдавливает из себя Кихён, чувствуя как уши пылают от смущения. Хосок либо слишком тактичный, либо и правда ничего не замечает, и просто вручает Кихёну его газировку. — Если ты всё, — Хосок окидывает взглядом кихёнову корзину с продуктами, которой можно дать название «студент решил шикануть», — То можем идти. — Да, пойдём... — Кихён всё ещё сгорает от смущения и стыда, но Хосоку благодарен за то, что тот обходится без каких-нибудь глупых подколов.

* * *

Кихён понимает, что и правда как-то шиканул, понабрав столько продуктов; и когда нести эти пакеты становится ну прямо очень сложно, Кихён даже чуть не поскальзывается на невесть взявшемся откуда гололёде, но прекрасно (почти) делает вид, что всё в порядке. Снежинки кружатся в воздухе, опускаются на ресницы и тают на горячих губах; а Кихён дышит тяжело, и ощущает себя какой-нибудь пенсионеркой с непозволительно тяжёлыми сумками. — Ты в порядке? — аккуратно интересуется Хосок, даже замедляя шаг. — Конечно, — выдыхает Кихён, моментально морщась от боли, то и дело пульсирующей в замёрзших пальцах, немеющих от тяжести. — Давай-ка я помогу... — Хосок вновь проявляет чудеса тактичности, и ответа совершенно не дожидается, выхватывая из пальцев Кихёна оба пакета. Кихён даже отказаться не успевает, да и глупо было бы вырывать эти пакеты назад с криком «я сам смогу!». Он просто бормочет самое тихое «спасибо», и пытается понять, почему никакого удара по своей уже пострадавшей мужской гордости он не почувствовал; он почувствовал только благодарность, и... смущение? Ну серьёзно, Кихён, как школьница — эта попытка вразумить самого себя проваливается, когда молчание прерывает спокойный голос Хосока. — Клубничная, значит... Дашь потом попробовать? — Что? — совсем как глупая школьница переспрашивает Кихён, пытаясь понять смысл сказанного; но благо он не глупый, и, вообще-то, не школьница, так что доходит до него относительно быстро, — А, ты не пробовал? Конечно. — Да как-то не довелось, а жаль, потому что Вэй тоже такую любит, — обычная улыбка Хосока сменяется на неловкую, будто он сказал лишнего. — Вэй? — Кихён не страдает чудесами тактичности, и за язык прикусывает себя уже после. — Мм, да, — уклончиво протягивает Хосок, но вдруг снова улыбаясь, добавляет, — Он из Китая. Мой парень. — А... Кихёна и хватает только на это дебильное междометие и такую же дебильную, совершенно неискреннюю улыбку. Внутри отчего-то начинается самая настоящая вьюга — и она похуже любой февральской. Кихён даже думает, что у него температура вдруг скакать начала — потому что в озноб кидает каждый долгий миг. Длится это всё-таки не так долго — Кихён наконец думает о том, что ему, в общем-то, всё равно на личную жизнь Хосока. Они совершенно разные люди, с совершенно разными жизнями, и то, что судьба свела их снова — просто случайность. Просто случайность, потому что Кихён стёрся из памяти Хосока, будто его там и не было никогда, а все чувства Кихёна — это в прошлом, теперь-то они взрослые и разумные люди. Разные люди. С разными жизнями. Когда они возвращаются домой, Кихёну теплее не становится. У него внутри не вьюга, у него внутри переломанный штиль, леденеющий и вызывающий самое неприятное чувство отвращения к самому себе. Потому что то, что он чувствует — это неправильно, ненормально, да и вообще как-то по-детски. А Кихён ведь правда не ребёнок. Но ему всё ещё очень холодно и под сердцем эта непонятная, самая настоящая детская обида.