Чайная церемония

      Пальцы неторопливо перебирали его волосы, нежно разделяли пряди, едва ощутимо скользили по проборам, легко вырисовывали витиеватый узор — заботливо и упорно отвлекали от проклятой непрекращающейся боли.       Эти пальцы.       Он не спутал бы их ни с какими другими. Пальцы матери. Леви попытался открыть глаза — удалось распахнуть лишь один. Матери не было. Вместо нее ветер касался его волос, пробегал по травинкам, подхватывал искры от костра и бросал их в зеленое море. Замысловатые тени выплясывали на деревьях. Ханджи продолжала трудиться над телегой. Все это Леви уже видел в предыдущее свое пробуждение. Все, кроме одной вещи — его взгляд зацепился за изъеденную временем металлическую кружку. — Что в кружке, четырехглазая? — непривычно тихо спросил Леви и тут же удивился, почему так ее назвал: прозвище давно не соответствовало действительности. Они теперь вместо Эрвина присматривали за миром двумя глазами: Ханджи — правым, Леви — левым. Получалось на редкость дерьмово. Какая ирония! Так почему тогда с его губ сорвалось «четырехглазая»? Наверное, привычка. Вероятно, это то, что хотелось сохранить в мире, летящем в титанью пасть.       Ханджи еще какое-то время ковырялась с телегой, потом едва уловимо вздрогнула, точно слова достигли ее с задержкой и застали врасплох, замерла и обернулась: — А? — В кружке что? — терпеливо повторил Леви. — А, в кружке, — она провела рукой по лицу и коротко вздохнула, — да ерунда. Наткнулась на травы, листья и ягоды, про которые когда-то обмолвилась Саша, — Ханджи вновь замерла, точно глубоко задумалась или вспомнила о чем-то, — решила заварить, да так и забыла — остыло поди давно.       Леви сквозь боль ухмыльнулся уголком поврежденной губы. Как бы стремительно ни летел мир в титанью пасть, кое-что в нем оставалось неизменным.       Всепоглощающая увлеченность Ханджи, например. — Давай сюда ерунду свою. — Леви, я… — Сюда давай, — оборвал он ее, не желая ничего слушать: ни про чай, ни про себя самого. Особенно про себя.       Она шумно выдохнула, поднялась с колен, дошла до варева и подала его Леви. Он с усилием привстал, раздвинул бинты на лице, непроизвольно потянулся к кружке правой рукой и на секунду с презрением уставился на жалкие обрубки — на печальный результат своей непростительной ошибки. На расплату за собственный идиотизм. На цену его неосмотрительности. Он без труда мог бы принять кружку и здоровой рукой, но это было бы слишком просто.       В этом жесте не было бы вызова.       Он вцепился в ободок кружки тремя пальцами, сполна ощутив ее вес и непривычное напряжение мышц — груз своего гребаного промаха. Травяной чай уже успел остыть, и ничего не отвлекало от единственного чувства — тяжести. Ханджи болезненно наблюдала, но не вмешивалась — она слишком хорошо его знала, чтобы предлагать помощь. Леви сжал ободок до побелевших костяшек, чуть наклонил кружку и изумился, насколько непросто это было сделать. Два пальца, всего лишь два, а как все поменялось! В какой-то момент ему пришлось поднести кружку ко рту, опереть ее на него и немного отвести голову назад, чтобы сделать первый крохотный глоток.       Докатился.       Бесполезный кусок дерьма.       Настолько бесполезный, что даже чай одолевает с трудом.       Прежде чем на языке раскрылся вкус, ягодная кислинка обожгла израненные губы, ядовитой змеей расползлась вверх и вниз по швам, испытывая их на добротность, а Леви — на стойкость. Отчетливая травянистость и легкая пряность проявились после. Он пил по чуть-чуть, безмерно напрягая ослабевшую руку — лишь бы предательски не дрожала. Вместе с ароматным напитком он глотал боль, немощь и смертельную усталость. Пусть они провалятся глубоко-глубоко — сейчас не до них.       Надо убить Зика.       А после попросить Ханджи еще раз заварить травяной чай.        Если, конечно, будет это «после».