Чайная церемония

      Гребаных бумажек было так много, что даже приоткрывшаяся дверь не отвлекла его от крайне раздражающих, но необходимых дел. Звук знакомых шагов приближался вместе с легким звоном посуды. Даже не отрывая взгляда от очередного документа, Леви знал, кто вошел, и сейчас она обязательно окликнет его — странно, что не позвала еще с порога. Оставив короткий росчерк, он прикрыл глаза и начал отсчитывать про себя.       Три.       Два.       Один. — Капитан! — звонкий голос Петры не заставил себя долго ждать; она аккуратно поставила поднос с чайным набором на краешек стола. Леви вернул одну из бумаг в стопку и с интересом посмотрел на необычный чайник, полный горячей воды: он был стеклянный, абсолютно прозрачный, с пугающе тонкими стенками. Столь хрупкий, что у Леви на краткий миг перехватило дыхание, но он ничем не выдал себя. Рядом, на крохотном блюдечке, лежал высушенный шарик, напоминающий клубок ниток разных оттенков зеленого с едва заметным алым пятнышком. — Капитан, вы так долго работаете, никуда не выходите, так нельзя. Я чай принесла, — слишком быстро протараторила Петра.       Волнуется.       Почему?       Леви поднял на нее взгляд и заметил еле различимый румянец на ее щеках, который не сумели скрыть упавшие на лицо медовые волосы. Было видно, что она силилась не смотреть на него; торопливо взяла шарик и бросила его в чайник — легкий всплеск потревожил воду, и будто все замерло. Сперва ничего не происходило, но чуть погодя зеленый клубок ожил, начал набухать, медленно-медленно выпускать лепесток за лепестком, неспешно погружаться на дно, раскрываясь, насыщая воду цветом и вкусом. Леви завороженно наблюдал за заваркой, не догадываясь, что в то же время Петра не сводила с него глаз — ловила столь редкие эмоции, еле пробивающиеся сквозь его привычную маску спокойствия и невозмутимости. — Откуда это? — только и сумел спросить Леви, когда цветок окончательно распустился. — Отец прислал. Его называют связанным чаем. — Связанный, значит. — Да, связанный, капитан.       На краткое мгновение повисла неловкая пауза, сменившаяся шуршанием бумаг — Леви отодвинул их в сторону, а после зазвучал горячий чай — Петра налила его в чашку. Он встал, снял с полки еще одну, наполнил ее, не без трепета держа хрупкий чайник, и придвинул к Петре. Кажется, еще никогда они не пили чай вдвоем. Тем более в его комнате. Румянец на щеках Петры разгорелся пуще прежнего, она будто хотела возразить, отказаться, но не находила слов, а может, не решалась обронить их. — Прислали тебе. И он ведь единственный, да? — умело развеял неловкость Леви и придвинул чашку еще ближе к Петре.       Она коротко кивнула и села напротив.       Редкий связанный чай, красноречивый румянец на ее щеках, торопливая речь — признание или преданность? Или дьявольская смесь того и другого? Леви прямо и спокойно посмотрел ей в глаза, задержав взгляд лишь на краткий миг, и перевел его на горящий алым чайный цветок — сегодня говорил он, говорил своим пламенем, цветочным ароматом и медовым вкусом, Петра же непривычно долго молчала. Такая юная, бесконечно искренняя и самоотверженная. Пригубив чай, она поставила чашку, не отнимая руки от нее, точно отогреваясь. Леви в задумчивости скользнул свободной ладонью по столу, едва не дошел до пальцев Петры, почти почувствовал их тепло, но вовремя опомнился и тут же отвел ее в сторону.       Нельзя.       Леви развернулся вполоборота, посмотрел на кружащиеся за окном снежинки и прикрыл глаза. Тихо слетела со стола какая-то из бумаг, точно кто ее задел. К ароматам чернил, пергамента, дерева и чая примешался запах мыла и теплого солнца. Ее запах. Губ невесомо коснулись губы. Леви думал грубо остановить ее, ощутимо сжав пальцами нежный подбородок, напугать, оттолкнуть, но его свободная рука поднялась и поплыла в воздухе вдоль ее позвоночника вверх, провела по кончикам волос, потянулась к ее затылку, норовя взять покрепче, приблизить к себе, стиснуть. Он боялся потерять самообладание и обрушить на нее все накопленное и запрятанное так глубоко, что, казалось бы, не извлечь ничего оттуда.       Нельзя!       Нельзя увлекать за собой столь юную и светлую. Не ему. Не для него. Не здесь. Нельзя падать в эту всепоглощающую пучину. Не сейчас. Не так. Нельзя взращивать в себе чувства и подкреплять их в ней. Не в таком мире.       Нельзя же!       Нельзя, но так сложно, когда она, пусть и робко, но делает первый шаг. Первый и единственный. По языку разлился отчетливый металлический привкус. Послышался треск чашки, и жгучая боль вцепилась в его пальцы. Леви распахнул глаза: перед ним медленно расплывался окровавленный образ Петры, ничуть не изменившейся с того дня, как он нес ее, всю переломанную и бездыханную, на своих руках, и обращался во что-то иное, безумно суетящееся. — Леви, твоя рука! — голос Ханджи, невесть откуда взявшейся, окончательно развеял морок. — Надо срочно продезинфицировать и забинтовать! Да как тебя вообще угораздило убиться об чашку?! — Я в норме, четырехглазая, — поморщился Леви, цыкнул при виде поломанной чашки и тихо прибавил: — Вот дерьмо.       Он встал лицом к окну, отстранившись от непрекращающихся тирады и паники Ханджи, и провел пальцем по стеклу, в попытке соединить кровавой нитью кружащиеся белоснежные хлопья, точно силясь поймать и привязать тех ангелов, что уже давно упорхнули в небытие. Упорхнули, оставив его идти дальше. Идти и прокладывать алую дорожку во имя человечества. И во имя тех, кого больше рядом нет.       Сам того не заметив, Леви вдохнул чуть глубже обычного и почувствовал, как на плечо легла ладонь притихшей Ханджи. Чуть позже он возьмет тряпку и разорвет эту алую нить, отпустит на свободу мать, отпустит Изабель и Фарлана, отпустит Петру, отпустит Эрда, Оруо и Гюнтера, отпустит Кенни, отпустит Эрвина наконец — отпустит всех-всех. А пока пусть они еще немного побудут рядом. Совсем чуть-чуть. Не зря же к нему вновь попал этот чертов связанный чай, с которым однажды его познакомила Петра.