Пояс Ориона

      А сейчас я осмелюсь отступить от своего основного повествования и рискну отнять несколько минут моих уважаемых читателей, переключив их внимание с историй наших героических капитанов на скромную персону вашего покорного слуги. Впрочем, даже это отступление, как и каждая строка этой книги, все равно послужит мостиком между нами и теми, кого при жизни назвали вторым Поясом Ориона, ярчайшим созвездием Млечного Пути. Так что искренне надеюсь, что мне простят подобную вольность.       Биография моя не несет никаких героических или сколько-нибудь значимых моментов. Я родился на Земле, в семье двух техников космических кораблей и, как водится, с детства бредил глубоким космосом. Да и как могло быть иначе? В те времена освоение космоса землянами только начиналось, передовые фиксианские технологии только-только хлынули на планету, и все, кто был вовлечен в строительство и тестирование кораблей, работали сутками, порой отправляясь в свой последний путь прямо с рабочего места. Роботы-няньки в те времена еще только появлялись, и далеко не все родители были согласны доверять им своих детей. Я тоже целыми днями оставался в нашей светлой квартире один, пока после пары неприятных инцидентов вроде включенной и забытой газовой плиты или отрытого крана и затопленных соседей, у мамы не сдали нервы, и она не выпросила разрешения, брать меня к ним на рабочее место, чтобы я все время был под присмотром.       Так я попал в сказку.       Неистребимая романтика космоса и всего, что с ним связано, в те времена будоражила умы людей еще больше, чем в двадцатом веке. Я каждый день видел, как умелыми загрубевшими пальцами и хитрыми механизмами собирают исполинские махины, которые потом будут рассекать чернильную тьму Вселенной, как прибывают из дальних полетов бравые капитаны, и как светятся их глаза, словно отражая свет далеких звезд, пусть и пополам с нечеловеческой усталостью, а порой и скорбью. Тогда я не понимал, что является ее причиной, да и вряд ли бы меня тронула страшная правда о пиратах, или о том, как чья-то халатность в работе может стать причиной гибели целого экипажа. Я был мальчишкой, глупым, бесшабашным, и уверенным в собственной непобедимости и бессмертии, как и все представители этого славного племени. И я был твердо уверен: когда вырасту, на мои плечи тоже опустятся капитанские звезды, а на звезды настоящие я буду смотреть исключительно с мостика скоростного исследовательского корабля.       Жизнь всегда все расставляет по-своему, и в эпоху космических скоростей все может поменяться от плюса к минусу за доли секунды. Печальная история Третьего капитана – яркий тому пример. Со мной жизнь обошлась куда как мягче, я даже получил часть своей сказки и мечты, ведь были и Звездная Академия, и скоростные космический корабли, и Дальняя Разведка, и друзья, готовые прикрыть спину и отдать за тебя жизнь. Все было, ровно до того рокового дня, когда метеоритом, отклонившимся от потока, крошечную рубку смяло как консервную жестянку вместе со всем ее содержимым, а ядром этого содержимого стал я.       То самое, от чего когда-то приходили в бешенство мои родители и их коллеги, то самое, что в то время забирало столько жизней на космических просторах. Чья-то небрежность, попытка поскорее закончить работу и пойти выпить горячего чаю. Я столько раз видел развороченные, покрытые бурыми потеками результаты этой небрежности, но никогда даже в мыслях не допускал, что меня затянет в эти жернова. И даже уже валяясь в больничной палате, не в силах пошевелить ногами, я все еще не верил, вплоть до момента, пока не увидел над собой сосредоточенное лицо фиксианского врача.       Для поколения моих родителей и моего фиксианцы стали кем-то вроде ангелов космоса. Первый внеземной корабль Содружества, вышедший на контакт с нашей планетой, не агрессивный, даже не вооруженный, предложивший поддержку и дружбу, несущий у себя на борту абсолютно непохожих на нас существ, в глазах которых словно вращались спирали галактик. Мы были очарованы ими, как будто они пришли не из другой звездной системы, и не с вполне реального неба, а сошли с небес мифических. За любым фиксианцем, прилетавшим тогда на Землю, ходили стайки детей, а порой и взрослых, и почему очень хорошим знаком считалось успеть заглянуть в эти огромные глаза. Не знаю, кто придумал эту забавную примету, но в тот черный для меня день, палате эти огромные глаза показались мне глазами Смерти, потому что означали окончательный и бесповоротный приговор: фиксианских врачей не стали бы беспокоить по пустякам, и значит, мне уже вряд ли что-то поможет.       Однако они сумели поставить меня на ноги. В более ранние годы перебитый в нескольких местах позвоночник означал бы неминуемую потерю подвижности и инвалидность, но фиксианские технологии справились даже с таким. Вот только космические перегрузки мне запретили раз и навсегда.       Это было хуже, чем умереть. Я не мог и не хотел мириться с запретом врачей, снова и снова рвался в космос, порой даже в обход закона, но каждый раз оканчивался одинаково: белыми стенами, запахом лекарств и иглой в вене. Из-за запрещенных перегрузок мое тело стало похоже на узловатый стебель, сломленный в нескольких местах. Собственными глупостью и упрямством я не только закрыл себе дорогу в космос, но даже жизнь на планете сделал практически невыносимой.       На подобных роковых поворотах человек обычно либо опускается окончательно, не желая жить дальше, либо находит в себе силы и переходит на качественно новый уровень восприятия окружающего мира и собственной судьбы. Я жить не хотел, но меня позвали работать в Академию, преподавать некогда любимые историю и археологию. Не испытывая ничего, только чтобы занять свою жизнь и не быть бесполезным трутнем, я согласился.       Я почти уверился, что ошибся в выборе. Кадеты были молодыми, здоровыми, от них во все стороны брызгало счастьем, уверенностью в своих силах и предвкушением того времени, когда космические пути лягут им под ноги. А меня за глаза называли стариком, хотя мне едва исполнилось сорок пять. Я ненавидел свое стремительно стареющее тело, немощное и искалеченное, жгуче завидовал этим сильным и уверенным в себе детям, корил и презирал себя за эту зависть. Оставаться в Академии становилось все тяжелее, и когда я практически решился на увольнение, в моей жизни случился странный и судьбоносный (хотя я тогда об этом и не догадывался) разговор.       Молодой кадет, чьего имени я тогда даже не знал, судя по внешности, потомок колонистов Марса, пришел к своему декану с просьбой перевести его на Марс до окончания обучения, на строительство городов. Там не хватало рабочих рук, и он видел своим долгом стать полезным своим соотечественникам. Декан удрученно спросил его, действительно ли он этого хочет, ведь мечтал же о глубоком космосе, а по результатам один из лучших выпускников… И тогда я посмотрел этому парню в глаза (мы с его деканом делили один кабинет на двоих, так что застать Олега Петровича одного для кадетов было делом затруднительным). И в этих больших, доверчивых как у ребенка глазах, стояла такая же отчаянная тоска, что день за днем пожирала и мою душу. Этот парень рвался в космос, рвался отчаянно, и заранее оплакивал свою внутреннюю смерть, но не отдать долг взрастившим его планете и людям не мог.       Наверное, тогда я орал как никогда в жизни. Орал, чуть ли не швыряясь вещами, пытаясь доказать молодому дураку, от чего он отказывается, и какой он счастливый, что имеет такую возможность, и так глупо не ценит ее. Олег Петрович ошарашенно молчал, а кадет стоял истуканом и лишь нервно мял в руках свой лист с заявлением, пока не измял его в клочья. Когда мой запал угас, парень молча выбросил теперь ни на что не годную бумажку, коротко поблагодарил и, отдав честь, вышел за дверь. Больше я его не видел. Однако после этого взрыва мне стало гораздо легче.       А спустя три года я встретил в газете интервью уже знаменитого Второго капитана, где он от всей души благодарил профессора Верховцева, так вовремя вправившего ему мозги. С фотографии на меня смотрели все те же голубые глаза, только уже успевшие вобрать в себя свет звезд.       В тот день моя жизнь началась заново.       Что ж, думаю, здесь можно поставить точку. Последующие обстоятельства моей жизни и без того известны всем, кто хоть раз побывал на планете имени Трех Капитанов. Лучше давайте послушаем других, самых непохожих разумных, которые откликнулись и прислали для этой книги свои воспоминания о встречах с тремя ярчайшими звездами нашего столетия.