Человек Джона Сноу

В конюшне пахло лошадьми, собачьей шерстью и нагретой древесиной. Здесь было тепло, уютно и тихо, если не считать редкого всхрапыванья коней и возни Носишки, выкусывающей у щенков блох. Благодать, одним словом. В соломе у Хисспит была припрятана парочка сморщенных от времени яблок и завернутый в тряпицу кусок хлеба с сыром, так что она не видела особого смысла уходить ночевать в бараки. Она любила коней и псов. Кони и псы не имели привычки раздавать ей подзатыльники и дразнить уродиной за большое родимое пятно на лице и поэтому с ощутимым отрывом выигрывали у солдат из Долины. Протерев глаза, девочка выглянула из стойла, где спала, зарывшись в солому. В дальнем конце конюшен кто-то шебуршился. По стенам прыгал свет факела. - Кто там? – позвала Хисспит. - Тебе чего? По ее ощущениям, до рассвета оставалось еще порядочно. Вряд ли кому-то из солдат приспичило отправиться на прогулку под луной, прямо по глубоким сугробам, рискуя переломать ноги себе и лошади. Зато для того, чтобы сбежать, украв замкового коня – самое распрекрасное время. «Хотя куда нынче бежать? - грустно подумала Хисспит, пока торопилась к источнику света и шебуршания. - В пасть к волкам и бандитам, заполонившим леса и дороги? Или на север, к Иным в объятья?» Возня и раздраженное конское фырканье доносились из четвертого стойла от большой жаровни. Все вдруг встало на свои места. Хисспит служила старшей помощницей главного винтерфелльского конюшего всего две недели, но уже знала наперечет всех животных в своих владениях. Эту лошадь она знала тоже, хотя и терпеть ее не могла за вздорный нрав. Нормального имени у нее не было, а хозяин звал ее Седьмым Пеклом, что вполне соответствовало истине. - Убегаешь? – спросила Хисспит насмешливо. - Король Сноу пошлет за тобой людей, они тебя в два счета сцапают. Человек, к которому она обращалась, продолжал молча прилаживать седло на спину лошади. - В таком снегу след всадника и слепой не пропустит, - продолжала девчонка. – Лучше брось это дело, все равно далеко не уйдешь. Только уши себе отморозишь. А они, я слыхала, у тебя нынче главное орудие промысла, заместо задницы. Человек слишком сильно дернул за ремешок удил, едва не надорвав лошади рот. Та коротко всхрапнула и мотнула головой. Могучее копыто впечаталось в заднюю стенку стойла. - Тише, тише! – Хисспит отпрыгнула подальше, чтобы ненароком не огрести. - Лошадь тебе чего сделала? Она не виновата, что досталась предателю! После этих слов человек, которого Хисспит когда-то считала если не другом, то добрым приятелем, наконец обернулся. При виде его покрасневших глаз, опухшего лица и невероятной боли во взгляде насмешничать сразу расхотелось. - Извини, - пробормотала она. – Но это ведь правда. Или нет? Скажешь, что нет? Бывший стюард лорда-командующего открыл было рот, чтобы ответить, но слова не пришли. Отвернувшись, он снова занялся лошадью. Хисспит вдруг стало стыдно. Конечно, Атлас был предателем, подлым соглядатаем лорда Бейлиша, но все-таки именно он когда-то научил ее как правильно держать лук, чтобы тетивой не сдернуло ноготь. А еще иногда ерошил ей волосы и говорил, что из нее получится здоровский рыцарь. И никогда не смеялся над ее ростом и сутулой спиной. - Ты знаешь, я ведь правду говорю. Они правда тебя поймают. Если сбежать, хуже будет. Ну как король велит тебя повесить? - Лучше б велел. Голос у Атласа был хриплым и низким, словно всю ночь он только и знал, что ревел. Хисспит подумала, что так оно, скорее всего, и было. В ее душе вновь шевельнулось непрошеное сочувствие. Закончив седлать лошадь, Атлас взял ее под узды и повел к выходу из конюшен. Наверное, Хисспит следовало поднять тревогу, доложить страже, что осужденный предатель собирается бежать от королевского правосудия, но делать этого она не стала. Только сказала: - Это замковая лошадь! Ты совершаешь кражу. - Нет. Это лошадь Ночного Дозора. Во дворе поджидал огромный белый лютоволк. Хисспит знала, что зверюга очень умна и задирать никого без крайней необходимости не станет, но все равно попятилась. Завидев Атласа, Призрак подошел к нему и поддел носом его ладонь, словно щенок, ищущий припрятанное лакомство. - Извини, - сказал ему Атлас своим новым, надтреснутым голосом. – Я иду не на кухню. Теперь кто-то другой будет кормить тебя по утрам. Призрак посмотрел на него осуждающе и снова ткнулся носом в руку. Еще на Стене, проснувшись рано утром, можно было узреть эту привычную картину – стюард спешит на кухню за завтраком для лорда-командующего, а огромный зверь следует за ним в надежде на угощение. - Иди на кухню, - велел Атлас. – Скоро повариха проснется, чтобы поставить тесто для хлеба, и даст тебе кусок оленины. Иди туда! Туда! Лютоволк переступил с лапы на лапу, глядя на него умными красными глазами. Атлас опустил было ладонь него широкий лоб, потрепал ухо... а потом вдруг упал на колени и крепко обнял зверя за шею. - Прощай, - удалось разобрать Хисспит. Были, наверное, и другие слова, но они спрятались в густой белой шерсти, и она их не расслышала. Когда Атлас миновал ворота замка, ни один из стражников в карауле не окликнул его и не остановил. Лишь ключник, которому пришлось отмыкать тяжелые створки и двигать засовы, выразил надежду, что предатель замерзнет в снегу раньше, чем доберется до Королевского Тракта, и лисицы обдерут кожу с его смазливой рожи. Остальные не уделили ему и такого внимания. Забравшись на стену и высунув голову между двух каменных зубцов, Хисспит наблюдала за силуэтом удаляющегося всадника. На белом снегу, в свете чистой луны, видно его было долго. Когда же силуэт превратился в едва заметную черную точку, она слезла вниз и отправилась обратно в конюшни – досыпать. Ворочаясь в пахучей соломе, Хисспит никак не могла понять, почему Джон Сноу позволил человеку, предавшему его доверие, вот так просто уйти куда глаза глядят. Если бы Хисспит была королевой, а какой-нибудь из ее приятелей вдруг оказался засланным шпионом, она бы тут же велела его повесить! Да что там! Третьего дня Хакс, паренек из бывших болтоновских, втихаря сожрал ее порцию похлебки, а потом врал, будто ее выхлебала Носишка – Хисспит ему так наваляла, что костяшки пальцев на правой руке потом полдня болели. Чтоб неповадно было... А уж о такой измене и говорить нечего. Слишком у их нового короля жалостливое сердце да слабая рука... Так теперь все думать станут. Проснувшись утром, покрутившись немного на кухне и рядом с караульной, она обнаружила, что так не думает никто. Все до одного обитатели замка удивлялись, до чего суров был король со своим бывшим стюардом. «Изгнание», - произносили всюду, будто слова ужаснее и придумать было нельзя. «Изгнание...» - Хотела бы и я тоже отправиться в изгнание! – не стерпела Хисспит к обеду. Она как раз закончила задавать корм лошадям, и теперь разминала затекшую спину, немыслимо изогнувшись. – Едешь, куда хочешь, никто тебе не указ. И работать не надо. Горбун Дугрей, кидавший сено неподалеку, опустил вилы и сурово взглянул на нее из-под кустистых бровей. - Ты не знаешь, о чем говоришь, глупая девчонка. - Да чего тут знать! Здорово, когда ты сам себе хозяин. Это тебе любой скажет. Захотел – отправился на юг, где тепло, захотел – пошел на корабль юнгой, а там и до Дорна, и до Вольных городов добраться можно... - Ты права, - сказал горбун. – Когда вокруг война, смерть и голод, а то и что похуже, изгнание и впрямь напоминает путешествие по морю. Только не на корабле, а вплавь, среди черных ледяных волн. Хисспит хотела было поспорить, но очень уж у Дугрея был серьезный вид. - Король запретил ему возвращаться в Винтерфелл или на Стену и запретил искать убежища в домах преданных Старкам вассалов. Долго ли продержится человек среди всего, что творится на севере и в Речных землях? Один, без еды, оружия и крова? - Может, и не очень, - пробормотала Хисспит. - То-то же. Представь, что сильная рука поднимает тебя за шкирку и швыряет за борт, в бескрайний бушующий водный простор. – Тут Дугрей извернулся и вправду сгреб ее за шкирку, да так внезапно, что девочка вскрикнула. - Ты свободна! Плыви, куда хочешь! - Да поняла я, поняла! – Высвободившись из хватки горбуна, Хисспит взялась за вилы и со злостью воткнула их в ближайшую кучу соломы. – Отстань уже! Дугрей отстал, но его слова так и остались в ее белобрысой голове. «Ты свободна. Плыви, куда хочешь»

* * *

Снег искрился в лучах зари сотнями хрустальных росинок. Такая красотища – и не скажешь, что меньше луны назад это поле было пропитано кровью и завалено трупами множества людей и лошадей. Снег чистой пеленой укрыл все, а когда он сойдет, от следов побоища уже ничего не останется. Разве что заржавевший шлем, закатившийся за камень, или гниющие остатки опрокинутого болтоновского креста. Тьфу, пропасть. Вспомнив об этих мерзких распятьях, которыми Рамси Болтон «украсил» поле боя в день сражения, о запахе горящего человеческого мяса, что шел от них, Атлас ощутил подступающую к горлу тошноту. Он пускал арбалетные болты в грудь людей Манса-Налетчика, лил кипящее масло на атакующих Черный Замок теннов, видел жертвоприношения Красной Жрицы, но к хитрой, изощренной жестокости Болтонского Бастарда оказался не готов. При воспоминании о том, как Рамси пустил маленького Старка бежать навстречу Джону, подгоняя его стрелами, у него до сих пор больно сжималось в груди. Наверное, и в свой последний час он не забудет, как Джон рванулся к коню, взлетел в седло и помчался по полю навстречу мальчику. Эта картинка отпечаталась в его памяти отчетливее, чем вся последовавшая битва. Та вспоминалась лишь урывками, как если бы он дрался во сне или бреду. Гладкие стрелы, словно сами собой ложащиеся под пальцы. Упругая тетива, лопнувшая и хлестнувшая его по лицу, когда подобравшийся враг полоснул по ней лезвием. Как он лежал, вжатый лицом в грязь и кровь, и не мог подняться, потому что кто-то наступил на его волосы. Рев Вун-Вуна. И ослепительно сияющий серебряный сокол на щитах и стягах воинов Долины, бесконечным потоком хлынувших им на помощь. Что ж, теперь с Болтоном покончено, разве нет? Все, что осталось от чудовища, – гниющие под снегом кресты и собачье дерьмо. Атлас откинул капюшон плаща и подставил лицо первым солнечным лучам. Скоро и с ним будет покончено. Он не питал иллюзий относительно своих шансов выжить. Ставить можно было лишь на то, что убьет его прежде: холод, голод, дикие звери или не менее дикие люди. Каждый из вариантов был вероятным, но все же Атлас склонялся к тому, что замерзнет. Два года назад, когда он впервые оказался на Стене, холод стал для него суровейшим из испытаний. Переносить его было труднее, чем ужасную еду, презрение и насмешки братьев, изнуряющие занятия с оружием и необходимость все время работать. Согреться не удавалось даже у пылающего очага – казалось, холод настолько глубоко проник в кости, что не исчезнет, даже если прыгнуть в огонь. В те дни лишь одна мысль не давала ему лечь и больше не встать: это не навсегда. Это ненадолго. Пройдет какое-то время, он честно выполнит свою работу, и лорд Бейлиш сдержит свое обещание – вызволит его отсюда. Он сможет вернуться в теплый Простор, к солнцу и цветущим полям, к шумным рыночным площадям и легким одеждам... Снабжать своего покровителя новостями оказалось не так уж и просто. На Стене было настолько же скучно, насколько и холодно, а когда случалось что-то, достойное доклада, ему приходилось долго подстерегать возможность незаметно прокрасться в воронятню. Дни сменялись неделями, недели – месяцами, и в какой-то момент Атлас вдруг отчетливо понял, что даже получи он возможность уехать из этого замерзшего ада прямо сейчас, то отказался бы от нее, не задумываясь. Он не знал, когда именно это случилось, но однажды странная семья из одних только братьев стала для него важнее сладких фруктов и цветных тряпок, а Джон Сноу – нужнее, чем тепло. И без того редкие письма прекратились. Атлас не знал, кто принес Мизинцу весть о том, что Джон стал лордом-командующим, но уж точно не он. А о дальнейших событиях жизни Дозора и подавно. Словно ребенок, заметающий грязь под ковер, он предпочел упрятать постыдный период своей жизни куда подальше, и прятал так старательно, что в какой-то момент и сам о нем забыл. До тех пор, пока не увидел хитрую рожу своего бывшего нанимателя в отвоеванном Винтерфелле. Постепенно сугробы вокруг стали мельчать, и к полудню сквозь белый покров то тут, то там стала проглядывать земля. Атлас не натягивал поводья, даже не прикасался к ним, поэтому Седьмое Пекло, вольная плестись, куда душе заблагорассудится, тут же принялась выискивать под копытами пучки жухлой травы. «Она голодна». Конечно, голодна – он увел ее из стойла до утренней кормежки, даже не подумав о том, чем станет кормить в дороге. Разогнув затекшую от долгой езды спину, Атлас перекинул ногу через седло, спрыгнул на землю и без особой надежды похлопал худые седельные сумы. Пусто, если не считать пары полосок задеревеневшей от времени вяленой оленины, сморщенной коричневой груши и нескольких ржавых наконечников для стрел, которые он нащупал на самом дне. - Эй, дура, - позвал он лошадь. Протянул на открытой ладони грушу, и Седьмое Пекло в два счета смахнула ее. Прожевав, она шумно обнюхала его руку, обдав пальцы теплым дыханием – точь-в-точь ревнивая женушка, жаждущая удостовериться, что супруг не прячет от нее парочку серебряных оленей в потайном кармашке. - Больше ничего нет, извини. Лошадь фыркнула и примерилась было цапнуть его за пальцы, но Атлас вовремя отдернул руку. Сам он голода не чувствовал. Так бывает, когда жизнь вдруг берет крутой поворот, переворачивается с ног на голову, и ты повисаешь над пропастью, кое-как уцепившись за выскользающий из рук прутик – потребность в еде отступает. Не до этого. Даже думать о ней становится противно. Так было, когда он, Джон и Глухой Дик ждали появления теннов на верхушке Королевской башни. Хобб принес им похлебку и булочки с изюмом и орехами, а Атласа едва не вывернуло от одного их вида. Тогда Джон уговорил его поесть хоть немного. Джон... Воспоминание о полных боли и неверия серых глазах полоснуло, словно кинжал по сердцу, и он поспешно мотнул головой. Нет, только не снова. Вот Седьмое Пекло было жалко. Долго ли она протянет на старой груше и прибитой морозом траве? Наверно, милосерднее будет убить ее, чтобы не мучилась. Невелика потеря - ездовая лошадь из этого вздорного и злющего чудища, как член из пальца. На мгновение Атлас представил, как подойдет к ней, успокаивающе погладит по морде, потом занесет руку, полоснет кинжалом по могучему горлу, разрезая одним махом красивую шкуру, мышцы и сухожилия. Он сделает все быстро и ровно, Седьмое Пекло и понять ничего не успеет. Горячая кровь хлынет на снег... Нет. Не сможет он такого сделать, и все тут. Боги, и зачем он только забрал ее из королевских конюшен? Она, конечно, тот еще подарочек, но ведь Хисспит права – она не виновата, что досталась предателю. Наверное, правильнее всего будет отпустить ее. Откинув капюшон плаща, Атлас огляделся вокруг. Тропка, по которой они плелись, ощутимо расширилась и явно готовилась вот-вот вывести их к Королевскому тракту. На этом широком пути всегда кто-нибудь околачивается, а вскоре от вассалов, жаждущих преклонить колено перед Королем Севера, которого они раньше и на порог не пустили бы, и вовсе будет не продохнуть. Уж верно кто-нибудь из них подберет слоняющуюся без дела кобылу? У нее ведь на морде не написано, что лошади поганее не сыщешь во всех Семи королевствах. А может, ей хватит ума вернуться в замок. Да, так будет лучше всего. Повозившись с ремнями, Атлас освободил ее от сбруи и вынул удила изо рта. Некоторое время повертел в руках потертое седло, потом бросил прямо на землю. На что оно теперь? - Пошла, - велел он и похлопал лошадь по теплому боку. Седьмое Пекло пристально посмотрела на него. По взгляду ее больших влажных глаз сразу становилось понятно, насколько разумным она его считает. Фыркнув, лошадь переступила тонкими ногами, хлестнула хвостом и снова опустила голову к земле. - Как хочешь. Значит, я уйду. И, плотнее запахнув плащ, Атлас зашагал в ту сторону, где за голыми кустарниками и залежами бурелома виднелся Королевский тракт. Он не оборачивался. Отчасти оттого, что не хотел, чтобы лошадь сочла это приглашением присоединиться, но в основном потому, что сквозь серую дымку далеко на западе все еще можно было разглядеть башни Винтерфелла.

* * *

Солнце сползло ниже, словно хотело заглянуть ему в лицо сквозь завесу спутанных черных волос. Не добившись успеха, склонилось к его правому плечу, а после устроилось на острых сосновых верхушках. «Раньше день был дольше», - подумал Атлас, перебираясь через кедровый ствол, преградивший путь. Да. Раньше солнце держалось в небе дольше, и к горизонту склонялось медленнее, а уснув, почти сразу снова просыпалось. Раньше такое большое дерево, в котором прячется бесчисленное количество дров и по меньшей мере три хорошие, крепкие доски, недолго провалялось бы ничейным. Кто-нибудь нашел бы его, распилил, погрузил на сани и утащил домой. А дети еще раньше обобрали бы тугие от орехов шишки. Он подобрал одну из них, сдавил пальцами. Шишка раскрошилась и осыпалась трухой. Орехи, которые не успели растащить белки, оказались либо пустыми, либо насквозь прогорклыми. На севере осталось слишком мало людей, чтобы каждому упавшему дереву нашелся хозяин. Короли один за другим уводили здоровых и сильных мужчин на войну, а назад возвращалась лишь горстка. В своем бесцельном хождении по окрестностям тракта Атлас видел уже две мертвые деревни, а еще заброшенную вырубку и поля с урожаем, который сгнил, потому что его некому было убрать. Чего ему не встретилось, так это люди. Впрочем, он не жаловался: случись ему заслышать поблизости человеческие голоса, он, скорее всего, попытался бы избежать встречи с их источником. Пока он шел, не ощущал холода, однако с заходом солнца не обращать на него внимания стало труднее. Уши мерзли даже под тяжелыми длинными волосами, еще на Стене исправно служившими Атласу и шапкой, и шарфом одновременно. Пальцы слушались все хуже. Стянув с правой руки перчатку, Атлас запустил ладонь за пазуху и нащупал под дублетом край шерстяной рубашки. Пальцем ощутил аккуратный шов. Мелкий, выполненный хорошей черной нитью, он накрепко стягивал вместе края разреза. Атлас на мгновение сжал рубашку к кулаке, и морозный воздух, обжигающий грудь при каждом вздохе, стал как будто бы терпимее. Он не знал, куда идет, и не преследовал никакой цели, кроме одной – отдалиться от Винтерфелла. Делать это ему хотелось меньше всего на свете, но он уже обманул Джона однажды, и при мысли о том, чтобы сделать это снова, губы кривились сами собой. Он уйдет, если так надо; возможно, таскаясь туда-сюда без цели по вымирающему северу, он придет куда-нибудь, но скорее всего, нет. Однако, несмотря на то, что будущее его мало заботило, сгущающиеся сумерки все же заставили Атласа искать убежище на ночь. Когда отряд одичалых, разбавленный горсткой северян, шел к Винтерфеллу, чтобы сразиться с армией Рамси Болтона, расплодившиеся волки с наступлением темноты подбирались к биваку так близко, что можно было разглядеть мелькающие в подлеске тени, а свет костров то и дело бликами отражался от хищных желтых глаз. Может, он и не особо надеялся выжить, но и не настолько потерял голову, чтобы плутать по кишащему волками лесу в кромешной темноте. Сколько-нибудь приличного убежища поблизости не наблюдалось. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался густой хвойный лес. Возможно, спохватись Атлас раньше, ему удалось бы отыскать какую-нибудь развалину или пещерку, но теперь выбора не было. Темнело все стремительнее. Выбрав особо пышное страж-дерево, он забрался в шатер, образованный у ствола свешивающимися до земли, раскидистыми лапами. Здесь, по крайней мере, было сухо. Снег начала зимы выпадал обильно, но и быстро сходил, а сюда, в самую чащу хвойного леса, пока и вовсе не добрался. Землю под елью устилал ковер из прошлогодней хвои и перегнивших листьев. Приложив усилия, Атлас сумел отломать несколько зеленых еловых лап и устроил себе некое подобие подушки. Руки сейчас же стали липкими от смолы, но он не обратил на это внимание. Кое-как укрывшись плотным дозорным плащом, он запустил ладонь под дублет и снова намертво вцепился в рубашку. «Наверное, стоило забраться на дерево. Тогда зверью стало бы меня не достать». Несмотря на то, что поводов для веселья поблизости не наблюдалось, Атлас усмехнулся. В том, что он свалился бы с ветки во сне и переломал себе ноги, можно было не сомневаться. Никогда в жизни он не думал, что однажды станет ночевать совсем один в лесу. И уж подавно – что это не будет пугать его, потому что не идет ни в какое сравнение с тем, что уже случилось. «Хорошо бы кто-нибудь подобрал эту идиотку», подумал он, засыпая. В лесу сгустилась сине-зеленая темень. Стало тихо: дневные животные и птицы попрятались, а ночные пока не вышли на охоту. Только ветер раскачивал где-то высоко черные кроны деревьев. «Кто-нибудь... хороший» Закрыв глаза, он потер большим пальцем один из швов на рубашке, подтянул колени к груди и попросил старых богов, чтобы они не слали ему снов. Он снова был в великом чертоге Винтерфелла. Прямо перед ним за большим столом сидели Джон и леди Санса. Возвышение, на котором они находились, не было особенно большим, однако Атлас никогда еще не ощущал его так отчетливо. Был здесь и хмурый сир Давос, и Робетт Гловер, и Тормунд. Последний ел рыбу и сплевывал кости рядом с тарелкой, ни на кого не обращая внимания. Маленькая медведица, суровая северная леди с лицом росомахи, сверлила его злобным взглядом. При других обстоятельствах Атлас ответил бы ей тем же. Он до сих не разобрался, благодарен ли ей за то, что она первой назвала Джона королем, или ненавидит - за то же самое. Может, если бы это бремя легло на другие плечи, Джон до сих пор спал бы по ночам больше часа или двух и хотя бы иногда улыбался. - Правда ли то, что сказал лорд Бейлиш? Голос леди Сансы был холоднее, чем дыхание ледяного дракона. Казалось, ее слова камнями падали на пол, и их отзвук тут же поглощала напряженная тишина, царившая в Чертоге. Мизинец, явно довольный собой и своей речью, прислонился к стене у окна. На его губах играла мерзкая ухмылка. «Неужели ты думал, что данное мне слово можно просто забыть?» - говорила она. Атлас посмотрел на Джона. Тот глядел в окно, на мягкие хлопья снега. Лицо его ничего не выражало. Если бы не правая, искалеченная ладонь, пальцы на которой судорожно сжимались и разжимались, можно было подумать, что он не имеет никакого отношения к происходящему. Атлас ощутил, как спирает горло. Нестерпимо захотелось начать оправдываться, умолять Джона поверить, что он предан ему сильнее, чем себе самому... Просить прощения. Может быть, если он разревется, Джон хотя бы повернет голову в его сторону?.. Сделав над собой усилие, Атлас поднял взгляд на леди Сансу и разлепил потрескавшиеся губы. - Я не хотел никому навредить, миледи. Я... - Я спрашивала тебя не об этом, - резко прервала его Санса. – Я спросила, правду ли сказал лорд Бейлиш. - Да, - прохрипел Атлас. Джон, не отрывавший взгляда от снега за окном, на мгновенье прикрыл глаза и сжал обожженные пальцы, и Атлас зачастил: – Но я... Я больше не служу ему, я никогда бы... Джон! - Помолчи. Склонившись к Сноу, леди Санса тихо сказала ему что-то. Тот так же тихо ответил. Ее брови сошлись на переносице, она принялась было спорить, но Джон сказал: - Нет. Я не хочу его больше видеть. Без сомнения, потом было что-то еще. Наверное, леди Санса выпрямилась и огласила приговор, согласно которому Атлас не имел больше права оставаться в Винтерфелле, а еще не мог возвратиться на Стену или искать убежища у вассалов нового северного короля. Наверное, некоторые из присутствующих согласно загудели. Другие, ожидавшие смертного приговора, поморщились, а большинству и вовсе было все равно. Наверное, каким-то образом Атлас сумел развернуться к двери и выйти из зала, одну за другой переставляя негнущиеся ноги. И потом, наверное, было много всего, но сон закольцевался, застрял, и Атлас раз за разом ощущал, как умирает его сердце, а Джон Сноу раз за разом смотрел в окно на падающий снег и повторял: «Нет. Я не хочу его больше видеть»... Атлас проснулся от удушья и принялся в панике хватать ртом воздух, силясь протолкнуть его в сжатое спазмом горло. Он не сразу понял, что его душит не веревка и не чужая рука, а собственные рыдания. Лицо горело от слез, нос заложило, а в груди будто затвердел расплавленный свинец. Неужели это был последний раз, когда он видел Джона? Он отчаянно искал взгляда своего друга, своего короля, а тот даже не захотел посмотреть на него. «Я не хочу его больше видеть»... Атлас попытался вспомнить, когда Джон смотрел на него в последний раз, до того кошмарного полдня в Великом Чертоге. По всему выходило, что накануне утром, когда они вдвоем шли по одному из длинных каменных коридоров замка. «Дай-ка мне руку», - сказал Джон, внезапно остановившись у украшенной старым гобеленом стены, - «здесь, на нижних ярусах, чувствуется отчетливее всего». «Что чувствуется?», - хотел было спросить Атлас, но Джон уже схватил его ладонь и прижал к стене. Теплая! В каменном чреве Винтерфелла жило тепло, и оно бежало по стенам подобно тому, как кровь бежит по телу человека. «Здорово, правда? Вот бы и под червоточинами в Черном Замке были теплые источники. Лентяи вроде Кегса и вовсе не высовывались бы наружу, зато можно было экономить дрова». Тут Джон рассмеялся, разглядев его изумленное лицо, и выпустил его руку. Они двинулись дальше, и Атлас долгое время осторожно сжимал и разжимал пальцы, согретые теплыми стенами замка и чужим прикосновением. Неужели все это не дурной сон? Неужели больше никогда... Кое-как собрав волю в кулак, он утер лицо и попытался было подняться с земли. Ноги онемели от холода, пальцы он и вовсе едва чувствовал, однако сквозь еловый шатер вокруг пробивался серый рассвет, а значит, следовало вставать и двигаться дальше – куда-нибудь. Атлас попытался было сесть, но тут же вскрикнул – макушку пронзила острая боль. Волосы, во сне выпроставшиеся из-под капюшона, пропитались смолой и насмерть прилипли к еловым веткам, на которых он спал. - Проклятье! Он зажал волосы в кулаке и несколько раз как следует дернул, но добился лишь того, что перемазал в густой смоле и пальцы. Тогда он попробовал действовать осторожно – тоже впустую. Огромный колтун не желал высвобождаться. Не дав себе времени на раздумья, Атлас вынул из ножен пристегнутый к поясу кинжал, и принялся одну за другой отрезать длинные пряди. Когда с этим было покончено, он уставился на собственные волосы, грязным комком валяющиеся на земле. Ощущение было такое, будто он смотрит на оторванную от тела руку или ногу. Часть него, всю жизнь с ним неразлучная, теперь вдруг существовала совершенно отдельно. Атлас пощупал голову, и странное ощущение усилилось. Смех, да и только. Он не знал, что ему теперь делать и куда идти и верил, что отбросит копыта в самое ближайшее время, но часть его все еще волновалась о том, как он при этом будет выглядеть. Выбравшись наружу из своего укрытия, он огляделся вокруг. Лес был одинаковым повсюду – поди вспомни, откуда ты пришел накануне и в какую сторону направлялся. Расслабив глаза, как учил Железный Эмметт, когда еще был мастером над оружием в Черном Замке, Атлас позволил расфокусированному взгляду блуждать и вскоре увидел просвет в деревьях по левую руку – верно, в той стороне и лежал Королевский Тракт. Набросив на голову капюшон, он направился было туда, но не успел сделать и десятка шагов, как огромная черная фигура ринулась на него из-за ели. - Черт подери! Шарахнувшись в сторону, он зацепился сапогом за выступающий корень и растянулся на земле, больно ударившись плечом. Седьмое Пекло надсадно заржала и замотала головой. Хисспит, нескладная девчонка из конюшен, может сколько угодно разоряться, что лошади – добрейшие и покорнейшие из животных и что злорадство чуждо им, но при взгляде на Седьмое Пекло сомнений быть не могло. Она испугала его специально, а теперь смеялась, довольная своей выходкой. - Какого беса ты делаешь здесь? Я ведь велел тебе убираться обратно в замок! Лошадь как ни в чем не бывало переступила тонкими ногами и мотнула головой, откидывая назад густую гриву. «Если ты хотел, чтобы я ушла, тебе следовало позвать меня с собой», - словно бы говорил весь ее вид. - Дьявол! Мне нечем кормить тебя, глупая скотина! Проваливай отсюда! – Поднявшись с земли, Атлас попытался было шугнуть лошадь. С тем же успехом он мог бы размахивать руками, пытаясь прогнать тучи с неба. - Ладно. Иди за мной, если хочешь, но знай, что скорее всего сдохнешь от голода. И лошадь снова последовала за ним, как следовала всегда с тех самых пор, как он выбрал ее для себя в конюшнях Черного Замка, позарившись на блестящую шкуру, выразительные глаза и тяжелые, иссиня-черные хвост и гриву. Разлапистые ели и железнодрев мало-помалу остались позади, и вскоре они уже шли сквозь светлую чащу гвардейских сосен и страж-деревьев. Под сапогами и копытами трещали сухие ветки, шуршали листья, вздыхал мох. Раз или два Атлас видел, как полевки прыскали в свои норы у корней, а однажды даже заметил мелькнувший вдалеке яркий лисий хвост. Желудок, вот уже сутки как пустой, сводило от голода, и Атлас отламывал и сосал куски наста, чтобы хоть как-то утихомирить его. Седьмое Пекло то и дело останавливалась, чтобы ухватить пучок чудом уцелевшей, прибитой морозом травы, или оторвать и сжевать странного вида гриб, примостившийся на поваленной ольхе. Глядя на упрямые попытки ни в чем неповинного животного насытиться, Атлас понял, что у его путешествия помимо его воли появилась цель. Он должен отвести Седьмое Пекло туда, где она сможет продолжать жить, туда, где для нее есть место. Несмотря на запрет короля возвращаться в орден, он должен отвести ее в Ночной Дозор. К полудню голод стал докучать ему всерьез. Набредя на небольшую заводь, Атлас решил наловить рыбы. Ему никогда не приходилось делать этого прежде, однако он полагал, что это ненамного труднее, чем пускать стрелы в яблочные огрызки, подкидываемые братьями в воздух. Остругав и как следует заточив ивовый прутик, он устроился на берегу водоема. Лед еще не сковал заводь, вокруг покачивался полусухой осот и коричневые камыши. И рыба тут была – он видел серые тени, что ходили в зеленоватой, подернутой ряской глубине. Первый удар оказался недостаточно быстрым и лишь распугал рыбу. Вторым ему удалось пришпилить плавник небольшого верткого окуня к гальке, устилающей дно, но после нескольких отчаянных рывков тому удалось сбежать. Стараясь не дать порожденным голодом досаде и нетерпению взять над собой верх, Атлас снова затих – лишь глаза пристально следили за хороводом гладких рыбьих спинок прямо перед ним. Ноги, которые он поджал под себя, затекли, и он совсем было собрался осторожно сменить положение, как в тени старой коряги появился он. Бурый, усатый сом, размером с руку – по такому не промажешь. Его можно будет поджарить на костре, а можно запечь в углях, если у него хватит на это терпения. Рот наполнился слюной. Атлас уже ощущал запах приготовленной рыбы, чувствовал на языке сочную, горячую белую мякоть. Еле дыша, он осторожно занес руку. Промазать было никак нельзя. Джон учил его бить на выдохе, вкладывая в удар вес всего своего тела, но главное – не спешить. Закрыв глаза, Атлас втянул носом воздух и медленно выдохнул... А когда открыл их, едва не заорал. Из высокой травы на противоположном берегу на него пялился мертвец. Раздутое, уже начавшее разлагаться лицо было повернуто прямо к нему. Между синих губ свешивался черный язык, тошнотворно-белые глаза, на которые некому было положить по камешку, были выпучены. Левая рука отсутствовала: вместо нее из оторванного рукава торчала обглоданная кость с ошметками гниющей плоти на ней. Нижнюю часть тела скрывала вода, однако не нужно было носить мейстерскую цепь, чтобы понять: стараниями рыб от нее вряд ли много осталось. «Рыб, которых я собирался есть, - противно задребезжало внутри. - А лежит он в воде, которую я собирался пить». Желудок отозвался на эти мысли острыми спазмами, голова закружилась... Атлас попытался было отползти от воды, но руки, на ощупь шарящие по песку и гальке, дрожали, затекшие ноги подламывались, и прежде, чем он успел осознать, что происходит, насыпь под ним пришла в движение, и он упал прямо в воду. «Только это и не вода теперь вовсе, а суп из трупа». От этой истеричной мысли он рассмеялся, словно умалишенный, хлебнул воды, а в следующее мгновение заметил неподалеку от первого мертвеца его приятеля. Тот качался на воде лицом вниз, длинные светлые волосы, обрамлявшие проткнутый стрелой затылок, шевелило рябью. Этого можно было принять за свеженького, если бы не водяная крыса, выглядывающая из норки, свитой в его спине. А дальше... А еще дальше... Как ему удалось выбраться из этой проклятой заводи, Атлас не помнил. Он пришел в себя уже на берегу, в дюжине шагов от воды. Он стоял на четвереньках, по лицу лились слезы ярости и испуга, а перед лицом белела лужа склизкой блевотины. Седьмое Пекло озабочено тыкала его носом в ребра. - Отстань. – Атлас попытался было отпихнуть лошадиную морду, но силы отказали ему и он повалился на бок. Совершенно обессиленный, дрожащий от холода и отвращения, он лежал на земле, а лошадь беспокойно прядала ушами и шумно обнюхивала его лицо. «Рубашка вымокла в этом дерьме», - подумал Атлас, и его снова чуть не стошнило. Только не она. Только не ее. Купание в супе из мертвецов было самым гадким, что когда-либо случалось с ним, но при мысли о том, что в этой мерзости промокла та самая рубашка... Боги, неужели это и в самом деле происходит с ним? Застонав сквозь зубы, Атлас кое-как поднялся на четвереньки. Долго разлеживаться было нельзя. Вымоченная в ледяной воде одежда липла к телу, и если не развести огонь и не высушить ее, вскоре его схватит озноб, спасения от которого уже не будет. Дозорные разведчики рассказывали, как трудно бывает заставить себя перестать кутаться в одежду и заняться делом – холод убаюкивает. А ведь с ними всегда были братья, которые помогут, позовут, растолкают. Он-то совсем один. Пересилив себя, Атлас поднялся с земли и, то и дело хватаясь за теплый лошадиный бок, принялся обламывать и собирать сухие ветки, при этом стараясь как можно дальше отойти от страшной заводи. Коченеющие пальцы слушались неохотно, и на то, чтобы развести огонь, ушло много времени. В конце концов маленький огонек угнездился в пучке сухой хвои, разросся и мало помалу захватил и сырой хворост. Атлас развесил вымокшую одежду на ветках рядом с костром, надел сапоги на два вбитых в землю колышка и придвинулся как можно ближе к костру. Рубашку он тщательно растер снегом. Боги, почему он не захватил с собой ни еды, ни какого-нибудь задрипанного одеяла? Сознание тут же услужливо напомнило ему, в каком состоянии он был, когда уходил. Мысль о том, что ему когда-нибудь еще захочется есть и греться, казалась тогда такой же абсурдной, как мысль, что ему еще когда-нибудь захочется жить. Атлас с тоской вспомнил о наконечниках, найденных в седельной сумке. Если бы он их не выбросил, то смог бы сейчас соорудить подобие лука, и, возможно, подстрелить одну из этих жирных птиц, отъевшихся на неубранных полях. Птицы не рыбы, они летают в небесах, а не плавают в супе из мертвечины. «Разве что только склевывают висельникам глаза и губы». Когда одежда высохла, он продолжил путь. Взобраться на спину Седьмого Пекла без седла было ненамного безопаснее, чем попытаться оседлать дракона, поэтому лошадь просто лениво плелась следом. То тут, то там ей попадались клочки чахлой травы, однако чем дальше на север они уходили, тем их становилось меньше. К полудню с северо-запада наползли плотные серые тучи, а когда день начал клониться к вечеру, снова пошел снег. Холод проникал под одежду, челюсть прыгала словно сама по себе, без привычной защиты волос нещадно мерзли уши. Перед самой темнотой, когда он собрался было устроить привал и даже решился развести костер, несмотря на риск привлечь внимание мародеров или хищников, впереди замаячила россыпь темных приземистых строений. - Еще одно заброшенное селение. Как ты смотришь на то, чтобы провести ночь под крышей? Может, в их амбарах осталось немного старого овса для тебя. «И для меня». Пригоршня побитого морозом, сморщенного лимонника, встретившегося ему по пути, не только ничуть не утолила, а скорее подстегнула голод. Он пытался было жевать растения, которые находила съедобными лошадь, но это привело лишь к тому, что его едва снова не стошнило. Мысль о том, что в закромах разоренного селения может найтись немного овса или даже пшеницы, вселяла новую прыть в усталые ноги. Он мог бы отыскать котелок, растопить немного снега и сварить кашу... Седьмое Пекло вдруг заржала и попятилась. Снегопад усиливался, черные остовы пустых домов приближались, обещая укрытие от ветра, но лошадь упрямо отказывалась приближаться к ним. В отсутствии поводьев Атлас попытался было потянуть ее за гриву, и в отместку едва не лишился половины пальцев. - Проклятье! Что тебе не нравится? Хочешь ночевать под открытым небом, чтобы тебя по макушку занесло снегом? Седьмое Пекло, непостижимым образом прекрасно умевшая распознавать в человеческой речи ругательства, обращенные лично к ней, зафыркала и забила копытом. «Она не труслива, - вдруг подумал Атлас, - и если не хочет идти туда, значит, на то есть причина». Что, если заброшенные дома вовсе не заброшены? Он не видел следов на снегу, как не видел и огня, но что, если в темени увенчанных просевшими крышами строений его поджидает шайка разбойников? Или что похуже? Словно в ответ на его мысли, в черноте ближайших руин, находящихся всего в дюжине шагов, как будто бы мелькнули два желтых огонька. Еле заметные, они могли бы сойти за светлячков, которых было пруд пруди в Староместе и которых он мальчишкой собирал в банку. Лошадь снова испуганно заржала и попятилась, и Атлас попятился вместе с ней, ощущая, как захолонуло сердце. Вслед за горящими глазами из сумрака появилась огромная морда, мощная широкая грудь, могучие лапы... Тело, размерами не уступающее небольшому медведю. В тишине, нарушаемой лишь его участившимся дыханием, Атлас отчетливо расслышал утробный рык готовящегося кинуться зверя. Перед ним стоял лютоволк.